Мои женщины. Май 1965. Отроки и молодицы 2

Мои женщины. Май 1965. Отроки и молодицы 2.

Александр Сергеевич Суворов (Александр Суворый)

Мальчикам и девочкам, юношам и девушкам, отцам и матерям о половом воспитании настоящих мужчин

Иллюстрация из открытых источников: Советские 12-летние школьники-пионеры после занятий в школе идут и провожают девочку домой. Вот так мы "ходили" в 1965 году.

На следующий день 4 мая 1965 года в нашем 5 «А» классе все ребята, а потом и девчонки, начали обращаться друг к другу со словами «отрок» и «молодица». Девчонки сначала немного оторопели и обиделись на такое обращение, думали, что над ними издеваются, но потом они где-то узнали, что значит «молодица» и успокоились. Оказалось, что это слово означает молодую замужнюю женщину- крестьянку и это обстоятельство всех восхитило.

Наученные Ниной Андреевной Тимониной мы быстро разобрали слово на части: корень -молод- с добавлением суффикса -иц и окончания -а. Тут же Валя Антипова вспомнила строчку из «Сказки о царе Салтане» А. С. Пушкина, где есть строка: «Обнимает он царицу / И сынка и молодицу, / И садятся все за стол». Дальше мы не вспомнили.

Я не стал вмешиваться в живое азартное обсуждение одноклассниками слова «молодица», но я помню, как в деревне Дальнее Русаново молодых замужних женщин называли «молодка» или «молодушка». Деревенские пацаны добавляли к последнему слово «подушка» и получалось – молодушка-подушка. Кстати, жену сына в первый год после свадьбы, до рождения первого ребёнка, тоже называли молодка, молодушка, молодица, а ещё: молодуха, молодичка, молодиха, молодена, молодайка, но это уже был перебор в отношениях свекрови и молодицы...

Про слово-понятие «отрок» ребята сами у себя дома узнали много интересного. Шурик Каргин (Кога) сказал, что отрок – это пацан лишённый права голоса, то есть, например, не имеющий права участвовать в сходке, или в народном вече (народном собрании) или в принятии взрослыми парнями и мужиками каких-то важных решений.

Колька Движков (Движок) сказал, что его отец подтвердил, что есть такое слово «отрок» и оно обозначает младшего в семье или артели, несамостоятельного члена рода или общины, что это слово широко использовалось в их родовой деревне. Со временем слово «отрок» стало обозначать ребёнка или подростка, который ещё не обрёл полной самостоятельности, то есть не начал самостоятельно управлять лошадью и телегой.

Славка Юницин (Юни, Юли, Аугуст), мой друг и товарищ, тоже постарался, он узнал у матери, которая одна воспитывала Славку и его старшего брата (отец Славки, шофёр, погиб в аварии) и любила много читать, что слово «отрок» обозначает «зависимый, подчинённый человек». По словам славкиной мамы в разных славянских языках слово «отрок» имело значение: «слуга», «работник», «раб», «холоп». В Древней Руси отроками называли также членов младшей княжеской дружины, которые выполняли функции слуг, оруженосцев и исполнителей поручений дружинников.

На последнем во вторник пятом уроке русского языка (грамматики) Нина Андреевна Тимонина рассказала нам, что слово «отрок» могло означать «отречённый», «отговорённый» — в смысле «отказанный, отданный кому-либо по уговору» или «изгнанный при помощи слов», или «отторгнутый», или «отречённый». Другое значение слова «отрок» могло быть: освобождённый, избавленный, отвергнутый и касается древних произведений религиозного содержания, отвергнутых церковью из-за отступлений от официального вероучения.

Нам такое объяснение не понравилось, потому что мы уже приняли это слово в обиход и с удовольствием щеголяли им в общении с учениками других классов и с пацанами на улице. Теперь мы гордились тем, что мы «отроки», потому что некоторые из нас были отверженными в своих семьях, страдали от того, что к ним относились как к маленьким детям-несмышлёнышам или как к «рабам», а самое главное, некоторые, плохо учившиеся ребята, чувствовали себя в нашем классе и в школе отречёнными, отказниками. Такими, как правило, были второгодники...

Вот так получилось, что мы почти сами исследовали это новое для нас слово «отрок» и открыли, что оно отражает не только возрастной, но и «социальный статус зависимого, несамостоятельного человека в древнерусском обществе». Что ж это пока справедливо из-за нашего возраста. Вот почему мы, почти все ставшие отличниками в мае 1965 года, хотели поскорее повзрослеть и стать самостоятельными.

Сегодня традиционно и общепринято считается, что отрочество охватывает период от 11–12 до 16–17 лет (в зависимости от развития детей). В практике православной церкви возраст отрочества условно определяется от 7 до 14–15 лет. После 15 лет человек считается вышедшим из отроческого возраста и вступающим в юность. В 1965 году нам до этого возраста было аж целых 3 года!

Сами того не подозревая, мы как-то незаметно вошли в подростковый возраст, стали приобретать свои собственные характеры и их особенности, по-разному быстро развиваться как личности. Вообще, в этот Первомай и в праздник День Победы мы явно почувствовали, что стали настоящими отроками, пока ещё избавленные от взрослых проблем, но уже участвующие в их решении.

Лично мне стало чётко понятно, что отрочество — это переходный период между детством и взрослой жизнью, сочетающий особенности того и другого возраста. Вот почему мы, 12-летние пятиклассники, вели себя то, как дети, то, как взрослые». Это стало приводить к внутренним конфликтам в самих себя, в нашем настроении и к внешним срывам этого настроения. Мы стали очень обидчивыми, реактивными в своей реакции на любое слово, косой взгляд, оплошность, оговорку, грубость или неуважительное хамство и пошлость. Например, обозвать обидным словом девчонку, несмотря на её агрессивное детское поведение, стало считаться по-уличному – западло, недостойно мужчине, отроку.

В нашем классе отрочество распространялось неравномерно: одни больше были детьми, чем отроками, некоторые уже вели себя почти как старшеклассники, юноши, но ещё иногда срывались и шалили как дети. Таким был и я, отрок Суворов.

Я заметил за собой, что всё больше стремлюсь к самостоятельности и независимости. Например, я не тяготился своим одиночеством в своей спальне-кабинете, потому что очень много читал книг, журналов и даже газет. Наоборот, я стремился утвердить своё право быть в отроческом одиночестве, быть добровольно отторгнутым от семейных дел, потому что меня всё равно «в грош не ставили».

Мой старший брат Юра всё время подчёркивал, что я ещё малец и лишён права голоса в семейных делах. Папа терпеливо слушал мои высказывания, но, как правило, игнорировал их. Только мама меня внимательно выслушивала, когда я волнуясь и заикаясь, что-то предлагал, а потом мягко указывала мне, где я неправ или ошибаюсь. Я соглашался, но «мотал себе на ус» и потом думал, прежде чем, что-то говорить и высказываться. Вскоре это заметили и папа, и Юра, и ребята в нашем 5 «А» классе.

Также я заметил за собой, за Славкой Юнициным, за другими ребятами и девчонками в классе стремление по любому поводу противостоять предложениям и суждениям кого бы то ни было, особенно взрослых. Для нас взрослые перестали быть авторитетами, и у нас на всё теперь было своё мнение, суждение, а то и осуждение. Например, на классном часе всерьёз предлагалось исключать из школы учеников за неуспеваемость…

Потом я заметил, что ребята в классе, особенно девчонки, начали как-то полярно себя вести: то они были самоуверенные до предела, то наоборот, вели себя тихо, застенчиво, испуганно, то они общались друг с другом весело, активно, а то замыкались в себе и сторонились друг друга, даже друзей и подруг. Такое неровное поведение было непонятным и неприятным.

Однако общим для всех нас, 12-летних пятиклассников, было то, что мы сначала действовали, а потом думали, хорош или плохо мы поступили. При этом все потом говорили, что они понимали, что следовало бы поступить иначе, но ничего с собой поделать не могли. Это было удивительно и тревожно. Мне было легче, потому что я практически общался в классе только со своим другом и товарищем, Славкой Юнициным, а в другие компании меня не звали, а я к ним не напрашивался.

Особенно остро по вечерам, оценивая и осмысливая случившееся за день, я отмечал, что у меня повышенная чувствительность к оценке со стороны чужих и окружающих меня людей. Любое мнение, с которым я внутренне был почти не согласен, было для меня очень значимо и важно, включая мнения моих одноклассников. Мнение моего отца и мамы я принимал почти безоговорочно, а вот мнение и суждение моего старшего брата Юры, я, почему-то, начал почти всегда воспринимать «в штыки». Мне всё чаще и чаще стало казаться, что некоторые люди «говорят ерунду и чепуху», как иногда говорил мой папа.

Кроме этого, я заметил, что практически каждый день и каждое утро во мне что-то меняется, изменяется, растёт и обновляется. Например, я заметил, что сильно начал расти. У меня стало изменяться моё тело, расширяться плечи, появились мускулы на руках. Теперь я всё чаще и чаще стоял голый перед зеркалом в шифоньере и разглядывал себя во всех подробностях, вставал в разные позы, напрягал свои мускулы, как атлеты. Я начал усиленно сравнивать себя с папой, моим старшим братом Юрой, с картинками красивых спортсменов, гимнастов. Я тоже хотел быть красивым…

Подготовка к празднованию 1 мая и 9 мая 1965 года вдруг помогла мне ясно увидеть в себе самом, что я уже почти как взрослый начал рассуждать, понимать, оценивать свои качества, умения, поступки, сравнивать себя с другими, формировать представление о себе как о человеке, о личности. Я начал активно думать, прогнозировать, представлять, анализировать и встречи с моей Феей красоты и страсти в моих снах стали для меня уже не чем-то необычным и сверхволнующем, а привычным и необходимым.

Слушая папины комментарии и мнения по поводу событий в нашей стране и в мире, я вдруг осознал, что во Вьетнаме американские войска ведут смертоносную войну не просто против вьетнамцев-коммунистов, а против нас, против СССР, потому что мы из-за нашей пролетарской и коммунистической идеологии братства, солидарности и мира не можем согласиться в уничтожении целого народа, желающего жить и развиваться не по американски.

Я вдруг осознал, что у меня началось формирование своей системы ценностей и жизненных принципов, появились собственные нравственные убеждения и идеалы. Например, я не мог, как мой старший брат Юра, внезапно и жёстко ударить человека по лицу за что-то мелкое и обидное. Не мог и всё. Юра считал, что это слабость моего характера, а, наоборот, считал, что это сила моего характера, моей личности. Юра учил меня: «Не терпи и не жди, бей сразу в нос. Делай клоуна. Удар в нос, как правило, очень болезненный и сразу же появляется кровь из носа, значит, драка окончена и ты – победитель».

Я считал иначе. Я думал, что драка – это крайняя мера разрешить конфликт, недоразумение или случайную обиду, что надо как-то иначе выйти из стычки, без драки, без мордобоя, без боли и крови. Только я ещё пока не знал, как это можно было сделать без получения синяка или шишки. Поэтому я усиленно думал и мучился сомнениями, прав ли я…

Не знаю, специально или случайно, но во время подготовки к празднованию майских праздников, особенно Дня Победы 9 мая, я отверг от себя мою одинокую скрытность и сдержанность, забыл, что я изредка вынужден сморкаться, начал твёрдо и без сомнений поднимать руку и просить у учителей возможность выйти из класса, чтобы «привести себя в порядок». Это выражение («привести себя в порядок») было очень взрослым и действовало на учителей неотразимо, они всегда разрешали мне выходить и я быстро возвращался и мог почти свободно дышать носом.

Однажды меня «застукала» в коридоре школы завуч, когда я звучно сморкался в мамин необъятный марлевый носовой платок. Высокая, худая и не симпатичная на лицо Татьяна Николаевна Фёдорова настойчиво увлекла меня в учительский кабинет. Она хорошо знала и уважала моего отца, учителя труда и машиноведения в Суворовской средней школе № 2, моего старшего брата Юру и нашу маму, заслуженную и авторитетную старшую медсестру инфекционного отделения Суворовской центральной больницы № 1, поэтому я без утайки рассказал о моём недуге (хроническом тонзиллите) и после этого мне даже не надо было отпрашиваться у учителей, чтобы выйти, достаточно было поднять руку и по кивку учительницы, выйти из класса. Ребята и девчонки мне жутко завидовали и начали спрашивать меня, как бы им тоже заболеть насморком…

Постепенно в эти предпраздничные и праздничные дни мая 1965 года моё общение со сверстниками резко изменилось. Со мной начали активно разговаривать, общаться, делиться своими мнениями и наблюдениями, просить меня дать им списать правильное решение задач по математике и русскому языку. Особенно ярко изменились мои отношения с одноклассникам, когда я, Славка Юницин, Шурик Каргин, Валя Антипова и Вика-Виктория работали над праздничной стенгазетой. Все, даже наши учителя, в один голос утверждали, что наша стенгазета самая лучшая.

Вот так в эти дни и недели мая 1965 года чудесным образом многое во мне и вокруг меня изменилось. В общении с одноклассниками и учителями, родителями и старшим братом Юрой я учился строить отношения, переосмыслил свои и чужие ценности, усвоил и внёс в свою личную жизнь события, нормы и правила поведения в обществе. Главное, я вдруг почувствовал, что моё мнение или суждение стало для моих одноклассников (не всех!) важнее мнений и оценки учителей и сверстников.

Я, мы все, ученики 5 «А» класса начали ощущать чувство взрослости и начали вести себя «по-взрослому». Например, мы перестали в классе в шутку толкаться, пихаться, бить друг друга «в шутку» книгами по голове (мальчикам) и по спине (девочкам). Мы начали уступать дорогу девочкам в проходе между партами, а девочки перестали обзывать нас по любому поводу словом «дурак». Мы, ребята, начали теперь каждое утро, входя в класс культурно здороваться со всеми и по-взрослому жать руки друг другу, стараясь стиснуть руку товарища сильнее, чем он. Девочки тоже изменили своё поведение и теперь стали сдержаннее в движениях и словах. Наши девочки вдруг похорошели…

Сидя за партой позади двух девочек-подружек, Вали Яркиной и Нади Герасимовой, я вдруг заметил, что у них в портфелях появились маленькие круглые зеркальца, расчёски и даже пудра. Это Вика-Виктория первой принесла в школу такое зеркальце, расчёску и пудру. Её она затушёвывала свои прыщики на лице. Другие девочки тут же стали делать тоже самое. Завуч и учителя смирились с этим, но требовали, чтобы девочки прихорашивались и поправляли свои причёски на переменах и в девчачьем туалете.

Все в нашем 5 «А» классе вдруг начали проявлять повышенный интерес к своей внешности и начали следить за своей внешностью. Даже Вовка Щукин (Щукарь) начал расчёской приглаживать свои торчащие ёжиком «патлы», а такие ребята, как Шурик Каргин, Вовка Корнеев и Валерка Молинский вдруг сменили свои причёски, они стали аккуратными, даже красивыми.

Все эти изменения и признаки стали заметны и проявились буквально на четвёртый день после 1 мая. Во вторник 4 мая 1965 года в нашу первую смену было 5 уроков:

1. Литература, чтение (родная речь).

2. Математика (арифметика).

3. Музыка (пение).

4. Иностранный язык (немецкий).

5. Русский язык (грамматика).

На первом уроке, как было обещано и задано, Вика-Виктория «сразила» всех в классе новым слово – этимология. Оказалось, что это научное слово означает раздел науки языкознания и исследует, откуда и как в языке появились слова: как они образовывались, какие у них были первоначальные формы и значения, как они менялись со временем и с какими другими словами связаны. Например, оказалось, что русское слово «тетрадь» появилось из древнегреческого слова tetras, которое в родительном падеже пишется так – tetrados и означает – «четвёртая часть листа».

Когда Вика-Виктория бойко и быстро протараторила своё задание о слове «молодица» (боялась, что её перебьют), класс молчал целую минуту, а потом «взорвался» восторгом и криками. Вика победила и скромно, но победно оглядывалась на ликующих одноклассников. Валя Антипова сидела за своей партой молча, опустив голову. Переживала…

По словам Вики-Виктории оказалось, что слово «молодица» происходит от корня -молод- (то есть молодой, молодая, молодость) с добавлением суффикса –иц и окончания -а. В старину слово «молодица» означало молодую замужнюю женщину, чаще всего крестьянку, но теперь оно обозначает юную девочку переходного возраста от девочки к девушке. Правда редко или почти совсем не используется, а зря.

Вика ещё долго объясняла, рассказывала, цитировала произведения А. С. Пушкина, В. А. Осеева, в которых использовалось слово «молодица», перечисляла слова-синонимы, говорила о народной и местной традиции и вариантах произношения этого слова и закончила тем, что с горечью объявила слово «молодица» анахронизмом (Вика с трудом произнесла это чудное слово).

- Теперь чаще говорят: «девушка», «молодая женщина», «жена», - сказала Вика-Виктория. – Так что мы имеем право самим назначить слову «молодица» своё понимание и значение. Молодица – значит «юная девушка».

Эти слова Вики-Виктории и вызвали в классе бурный восторг. Даже осторожные замечания Нины Андреевны Тимониной на выступление Вики не повлияли на наше убеждение. Отныне мы все равно стали употреблять слово-понятие «молодица», но, правда, ненадолго; уж очень оно было специфическим. Кстати, это слово «специфический» тоже стало для нас одним из «шутейных» слов в нашем общении в классе и на улице.

Со временем, как это чаще всего бывает, уличное и школьное хулиганьё начало применять слово-понятие «молодица» в своём извращённом понимании и обзывать наших девочек словами с грубыми и пошлыми намёками: молодайка, молодиха, молодуха, молодушка (с ударением на «у»). Поэтому слово «молодица» всё же не прижилось…

Вообще грубые и пошлые слова, ругательства, особенно матерные, быстрее, чаще и сильнее проникали в нашу речь, в общение, в субкультуру школьного и уличного поведения. В то время, в 60-е годы, я это подмечал, но не понимал, почему матерщина так въедлива и прилипчива. Я и сам ловил себя на том, что в ярости или в гневе мог выпалить грубое ругательство с упоминанием какой-то «матери». Почему «матери»? Зачем «матери»?

Нина Андреевна Тимонина, наша учительница по литературе и русскому языку, на пятом уроке в конце этого вторника 4 мая 1965 года так объяснила появление понятий русской матерщины…

- Однажды на узкой дорожке встретились два первобытных человека, - сказала Нина Андреевна. – Они не пропускали друг друга, ссорились, гневались, ругались, рычали друг на друга, готовились драться и вдруг старший человек узнал в младшем человеке своего сына и вскричал: «Я знал твою мать! », а младший в гневе не обратил внимания на смысл слов и услышал только последние слова: «Твою мать». Естественно этот младший сильно обиделся. Что было дальше – неизвестно, но с тех пор люди стали говорить друг другу в запале «твою мать» в разных вариациях.

Этот краткий рассказ Нины Андреевны меня сильно потряс, да и вообще процесс этимологии – поиска смысла, значения и происхождения слов-понятий – очень увлёк. Теперь, встречая странное и незнакомое слово, особенно старинное, я пытался узнать, откуда оно пошло, как возникло и почему изменилось. Это увлечение осталось со мной на всю жизнь…

Особенно меня, как и всех нас, 12-летних, интересовало всё, что было связано с эротикой и сексуальными ощущениями, чувствами и переживаниями. Я это почувствовал гораздо раньше моих ребят-одноклассников, а наши девочки или молодицы – ещё раньше. Я не знал и даже не догадывался почему это так, но мой старший брат Юра частенько шутил надо мной и оценивая моё поведение дома и на улице говорил: «У нашего Сашки гормоны пляшут! ». Что за «гормоны»? Какие «гормоны»?

На самом деле действительно в 11-12 лет от рождения у меня и у всех моих одноклассниках началось восприятие эротики, обнажённых мужских и женских тел, началось половое созревание, активизировались гормоны, которые усиливали интерес к нашим телесным изменениям и к появлению в нашем чувственном сознании сексуальности.

Я сам за собой уже рано, в детстве заметил волнующий интерес к противоположному полу, к девочкам, девушкам и женщинам, но у меня этот интерес часто был платоническим, то есть сознательным, духовным, волнительным и волнующим меня, но без вожделенного физического влечения, то есть это были мои мечты, фантазии, влюблённости.

Например, на уроках я часто отвлекался от темы и смотрел невидящими глазами в окно или с волнением поглядывал на бантики в волосах и на худенькую спину Вали Антиповой, сидящей от меня через средний ряд парт впереди у стола учительницы. Учительницы замечали это и часто говорили мне: «Суворов, хватит отвлекаться и считать ворон за окном. Смотри на доску».

Дома папа сказал мне, что «платонический интерес означает глубокую эмоциональную привязанность, при которой тебя, Сашок, привлекает не тело или внешность другого человека, а его внутренний мир, мысли, характер, поведение, манера говорить или молчать». Мама, которая знала о моих чувствах в Вале Антиповой ещё со второго класса, тоже добавила в это определение свои слова, она сказала, что «платоническая любовь – такие отношения, в которых главным являются духовная, интеллектуальная и моральная близость, доверие, уважение, взаимная поддержка и крепкая дружба». Мой старший брат Юра выразился потом наедине проще и понятней: «Платоническая любовь, брат, это когда ты не хочешь, а мечтаешь». Юре видней, ему 23 июля 1965 года будет уже 18 лет…

А у меня любопытство относительно интимных отношений, благодаря приключениям и случаям в моей жизни, возникло ещё в 1957 году, когда мне было 4 годика, но понимание сексуальности у меня ещё не сформировалось полностью, поэтому мой интерес и влечение к «сокровенному тайному месту» было жгучим.

Как я, 12-летний мальчишка, воспринимал в начале 60-х годов эротику? Эротика, особенно фривольные картинки голых женщин, вызывала во мне бурю смешанных чувств: возбуждение, смущение, страх, влечение и отторжение, ощущение вины за свою порочность или даже ударный шок, когда, например, я видел порнографическое изображение полового акта. Это уже было за пределом моего восприятия и вызывало во мне отвращение и злость.

Я знаю, что некоторые ребята из нашего класса хвастались тем, что видели как «сношаются» мужчины и женщины, со смехом и восторгом рассказывали, как собаки на улице соединяются вместе и не могут разъединиться, как кобель часто-часто толкаются в зад суки и при этом поскуливает от удовольствия. Почему-то эти рассказы и разговоры меня отвращали, а дружба с такими ребятами у меня не ладилась. Кстати, такие ребята со временем от нас, из нашего класса, отсеялись…

Эротика мной воспринималась не постоянно, не часто и не всё время, а только по настроению, случайно и фрагментарно, картинами и образами в воображении, во сне и в моих рисунков. Да, я начал рисовать голое женское тело в 1962 году с того момента, когда попал в школу изобразительного искусства художника-оформителя Дворца культуры и отдыха Черепетской ГРЭС. Тогда я впервые вместо головы Апполона нарисовал гипсовую фигуру Афродиты Книдской (350-330 гг. до н. э.) – одной из наиболее знаменитых работ Праксителя, самого прославленного изображения этой богини во времена античности. Афродита Книдская стала первым скульптурным изображением нагого женского тела в древнегреческом искусстве.

Возмущённые родители тогда разогнали эту «школу порнографии», меня тоже забрали мои мама и папа, но теперь я часто рисовал обнажённые скульптуры женщин, перерисовывал женские фигуры из женских журналов и прорисовывал им контуры тела. Я даже вырезал из тонкого картона коробки от конфет фигуру обнажённой женщины и потом рисовал на плотной бумаге ей разные одежды, раскрашивал, вырезал мамиными маникюрными ножницами и надевал на эту картонную красавицу с пышными волосами. Однажды мама застала меня за таким занятием, но не отругала, а что-то сказала папе, и мне выписали журнал «Юный техник».

Я видел и знал, какой страстный интерес к изображениям обнажённых девушек и женщин имеет мой старший брат Юра, тайно заглядывал в его тайник, в котором Юра хранил картинки из журналов, в том числе из американского журнала «Плейбой» и порнографические фотографии. Мне это тоже было интересно и очень волнительно, но не так, как Юре. Я тоже хотел «казаться взрослым» и тоже хотел в общении с ребятами в классе и на улице, рассказывать залихватские истории о, якобы, моих сексуальных отношениях с девочками, но избегал это делать, так как уже понимал, что это почти преступление.

Мой мир эротики был больше внешним, зрительным, а не телесным, контактным или физическим. Я пока был в стороне от каких-либо интимных отношений с девочками, но уже чувствовал жгучий интерес и влечение моего «сашка-дружка» к женскому «сокровенному тайному месту». Я хотел и боялся «этого». Кстати, под словом-понятием «это» мы, пятиклассники 1965 года, уже хорошо понимали и обозначали сексуальные интимные отношения и поведение.

К сожалению, я практически ничего не знал и до сих пор достоверно своим опытом не знаю, как воспринимали эротику наши 12-летние девочки 5 «А» класса Суворовской средней школы № 1. Это была тайна, табу, запрещённая тема для любых разговоров и общения. Однако кое-что я уже тогда в наших девочках замечал, примечал и, надеюсь, понимал.

Например, я заметил, что в мае 1965 года наши девочки перестали крутиться, пританцовывать и подпрыгивать, когда общались друг с другом. Теперь они относительно спокойно стояли друг с другом, разговаривали и при этом начали озираться по сторонам и оглядываться на мальчиков. Ещё они начали приглаживать свои платья по попе и бёдрам, вероятно, чтобы они не мялись в складки; раньше они этого не делали.

Наши девочки перестали смотреть на нас, мальчишек, «просто», они начали смотреть со «значением», то есть с мимикой и выражением лица: заинтересованно, равнодушно, осуждающе, хитро, коварно и… заигрывающе. Девочки начали «стрелять глазками», «уничтожать взглядом», «смотреть презрительно». Мы, мальчишки, ещё так не умели делать…

Ещё я заметил, что наши девочки одновременно стали сдержанными и стыдливыми и, наоборот, агрессивными и задиристыми. Наши девочки, даже «тихони» и «скромницы», при общении с ребятами, стали откровенно не то, чтобы стесняться, а как-то по особому сторониться близкого общения с нами. Теперь мы больше общались с девочками на расстоянии, через головы соседей по партам или вообще – издали.

Как наши 12-летние девчонки 5 «А» класса относились к эротике, я не знаю. Знаю только, что в этом и следующем 6-м классе никакие эротические или сексуальные истории, разговоры, слова или какие-либо изображения и картинки у нас не использовались. При этом я точно знаю, что одной из излюбленных тем общения и разговоров наших девчонок было обсуждение поведения и внешности героев фильмов, их отношений, особенно любовных сцен.

Иллюстрацией поведения, тем разговоров и приключений общения мальчиков и девочек нашего 12-летнего возраста хорошо и очень достоверно показано в фильме Элема Климова «Добро пожаловать, или посторонним вход запрещён» (1964) о приключениях Кости Иночкина, его друзей и подружек в пионерском лагере, в котором директором был бюрократ и формалист товарищ Дынин. В этом фильме точно показана типичная реакция взрослых и детей на «любовную сцену» в франко-итальянском фильме «Фанфан-тюльпан» (1952). Сцену поцелуя и сексуального приставания короля к героине фильма прикрыли картонкой, чтобы дети её не увидели…

Всё равно в поведении наших девчонок проскакивали эмоциональные моменты отношений, романтические фантазии и элементы заигрывания, но сильнее всего проявлялись эмоции стыда и оторопи, когда происходили случайные тесные контакты ребят и девчонок. Например, в это время в уличном и школьном сленге возник и часто применялся термин «лапать» – то есть нагло, хамски, грубо, развязно трогать, щупать, хватать руками, часто с сексуальным подтекстом.

Если раньше в играх в «догонялки», в «лапту», в волейбол и баскетбол случайные прикосновения и хватания воспринимались всеми просто и естественно, то теперь наши девочки все стали «недотрогами». Теперь прикосновения руками к интимным зонам, талии, спине, плечам, шее, другим частям тела, причём обычно без согласия самой девочки, воспринимались как «посягательство на честь и достоинство девушки». Ребята допустившее такое тут же подвергались коллективному наказанию всеми девчонками класса…

Наш классный руководитель Серафима Ивановна Яковлева, учитель математики, на классном часе пояснила всем нам, что хватать, лапать, щупать и щипать девочек или мальчиков – это вульгарно и недопустимо в советском обществе, в школе, в быту и на улице. Тот, кто это делает, вольно или невольно переступает «красную черту» норм морали и этики, совершает преступление, становится преступником и нарушителем личных границ или границ личности, что категорически недопустимо. Тем более, что лапать, хапать и щупать - это показатель невоспитанности, хамства и ограниченности личности. Так мы впервые услышали из уст учительницы-математички слово «маргинал».

Ещё в детстве, в детском саду мы, естественно, учились танцевать парами, держались с девочками за руки, ходили на экскурсии «под ручку». Тоже самое было в первых четырёх классах, но теперь все попытки научить нас танцевать с прикосновениями рук друг к другу почему-то не получались. При этом старшеклассники в 8-9 классах уже танцевали «в обнимку».

Наши девчонки ещё не взбивали себе волосы в модные причёски, не подкрашивали брови, ресницы и губы, как девочки в фильме «Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещён». Они приходили в школу такими, как есть, но что-то в них начало почти неуловимо меняться. То подол форменного платья стал выше колена, то ухо оказалось проколотым, то бровь почему-то оформилась в тугую гибкую линию, то губы стали ярче и красиво блестеть, то воротнички и манжеты на рукавах вдруг стали не простыми, а кружевными, то косички, пучки и проборы на голове стали каждый день чуть-чуть иными, а банты – пышнее. Наши девочки внешне начали быть приятными на вид и заметными.

Что больше всего было заметно, как наши девочки стали гораздо любопытнее к мальчикам. Если раньше мы их мало интересовали, то теперь мы были для них объектами оценок, суждений, мнений, разговоров. Нас стали замечать, оценивать, разбирать на объекты повышенного интереса. В детском саду мы играли в игру «жених и невеста», в начальных классах эта игра и такие отношения почти прекратились, а в 5 классе мы опять начали посматривать друг на друга, пытаться дружить и «ходить».

«Ходить» на уличном, школьном и молодёжном сленге 60-х годов означает – быть в отношениях, встречаться, проводить вместе время на постоянной основе, но без огласки и излишеств. Это значило просто считаться парой в кругу друзей и знакомых. Ходить – это значит регулярно совместно гулять и прогуливаться, например, после школы, вечером идти по улицам, ходить на мероприятия в парк, на праздники.

В 60-е годы школьники, подростки, отроки и молодицы, особенно старшеклассники, ходили вместе парами или группами в кино, на танцы в Дом культуры, на каток, на танцы в школе, в гости друг к другу. Однако больше всего термином «ходить» называли выходы парой, тогда такие парочки дразнили: «Жених и невеста! Жених и невеста! ».

Если мальчик и девочка «ходили» друг с другом, то в их компаниях их считали «парой» и им не мешали быть парой в походах, на экскурсиях, на танцах и праздниках. При этом из-за соперничества ребят и девчонок друг с другом нередко такие «пары» в шутку или в серьёз разбивались разными путями, методами и способами.

Самый простой и распространённый способ «хождения» мальчика и девочки – это «провожание домой». Все мы уже знали, если мальчик регулярно провожает девочку после школы или гуляний домой, то это считалось частью «хождения», признаком того, что «они ходят», то есть дружат, дружески, доверительно и даже близко общаются, например, целуются.

Поцеловаться, целоваться, поцелуй при прощании в 60-е годы для нас 12-летних ребят и девчонок считалось высшим проявлением сексуальности, героизма, подвигом и победой в отношениях с девочкой, высшим результатом «хождения» с ней. Добился поцелуя с девочкой, и ты герой. При этом о большем, чем поцелуй ни отрок, ни молодица в 12-летнем возрасте и не мечтали (и так всё внутри у каждого из них трепетало и горело как на костре…).

Как пелось в одной из дворовых песен того времени:

Я ведь целовать могу любую,

Только целовать, но не любить.

Дай тебя ещё раз поцелую

И прощай, мне надо уходить.

В нашей Суворовской средней школе № 1, как в знаменитой повести «Республике ШКИД», написанной Григорием Белых и Л. Пантелеевым (Алексеем Пантелеевым) в 1926-1927 годах, «ходить» с кем-то изначально было вопросом репутации, публичного обозначения, что ты «при деле» (при парне, при девчонке), и тем самым ты отсекаешь от себя и от неё все претензии со стороны или внимание других участников своей компании. Про тех, кто «ходил» говорили: «Они вместе», что означало не совместную жизнь, а совместное хождение, препровождение времени, близкое знакомство, приятельские отношения, что-то похожее на дружбу.

Иногда я слышал, как девчонки, например, Валя Яркина и Надя Герасимова, шептались и говорили друг другу: «Этот теперь с Людкой ходит» (это означало, что теперь они стали парой в глазах одноклассников), «Они каждое воскресенье в кино вместе ходят» (регулярные выходы и прогулки были главным признаком того, что они «ходят»), «Он её до подъезда провожает» (раз провожает до дома или подъезда, значит, точно ходят), «А Верка на него «глаз положила и в парк пригласила сходить» (это ещё один признак подростковых отношений, в основе которых хождение друг с другом). Кстати, у ребят такое «хождение» называется словом-термином «гулять»…

Все эти «хождения» и «гуляния» в 60-е годы были под строгим контролем родителей, учителей и общества. Родители, как правило, избегали в семьях разговоров с детьми о сексуальности, потому что сами особо не очень-то были сведущи в этой сфере человеческих отношений. Дети и подростки, как правило, черпали знания об эротике, сексуальности и сексе в среде себе подобных, как тогда говорили: «на улице». Старшеклассники, начиная, примерно с 7-го класса, уже читали соответствующие книги, брошюры, статьи в журналах или пользовались источниками «самиздата», то есть рукописными переписками, машинописными копиями, зарубежными журналами для мужчин и женщин.

Естественно, при такой системе умалчивания, игнорирования, запретов и осуждения восприятие эротики, сексуальности и секса были нездоровые, а то и извращённые, грубые, пошлые, грязные. Однако все трудности постижения эротики и своей и чужой сексуальности только раззадоривали нас, побуждали стремиться к любым источникам этой «запретной темы».

Доминирующие примеры традиционных отношений к эротике и мнений о сексе делали своё «чёрное» дело: пацаны больше хамили, матерно ругались и хвалились своими «победами» над девчонками. Девки (так называли «гулящих» девушек и женщин, часто меняющих партнёров по хождениям-похождениям) цинично, зло и мстительно отзывались о парнях и мстили им разными способами.

Да, в СССР не было безудержного и свободного секса, как на Западе, была любовь, были строгие и серьёзные правила и отношения, но были и трагедии, в которых девочки, как правило, обучаемые домоводству, не умели чувственно любить, доставлять себе и своим партнёрам эротического и сексуального удовольствия. Всё было просто и сложно одновременно…

Мне и моему старшему брату Юре очень повезло: нашими родителями были талантливые, развитые, интеллигентные люди, прожившие очень насыщенную разными испытаниями и приключениями жизнь, профессионалы в своих сферах деятельности, папа – учитель с большой буквы, а мама – военный фельдшер, сестра милосердия, опытный врачеватель душ, сердец и тел. Они не достигли партийно-номенклатурных или аристократических высот, но они были очень достойными, самостоятельными и интеллигентными людьми, они практически всё, что происходило с нами и страной хорошо понимали и оценивали, но никогда не судили, не осуждали одно и не восхваляли другое.

Моя мама знала, что у меня по ночам происходят поллюции и извержения «мужского сока», секретов моих половых желёз. Знала, но ничем не выдала своё знание, кроме того, что нашила мне марлевых салфеток, чтобы ночью я мог, не пачкая постель, собрать свои гормоны и привести себя в порядок в ванной комнате.

Папа выступил экспертом, когда у меня воспалилась писка, и под кожей головки писки образовался белый налёт смегмы (так папа и моя мама назвали белый налёт на головке писки). Папа показал мне, как надо мыть тёплой кипячёной водой головку моего «сашка-дружка», а мама принесла кружку тёплой воды, сказав, что она хорошо смягчает и дезинфицирует тонкую кожу. Самое главное, они при этом не смеялись надо мной и не делали «страшные глаза» в тревоге, но сказали мне, что мои страдания: зуд, запах, раздражение – это всё не страшно, естественно и пройдёт, если только я не буду трогать писку нечистыми руками и буду регулярно мыть и смывать чистой тёплой кипячёной водой накопившуюся смегму. Я эти слова и это отношение ко мне моих родителей запомнил, на всю жизнь…

Вот так постигали эротику и сексуальность во всех её проявлениях мы, 12-летние советские школьники, отроки и молодицы 60-х годов ХХ века. Впереди был праздник День Победы, во время которого я хотел и должен был признаться Вике-Виктории, что она мне нравится. Дружить в Валей Антиповой у меня не получалось из-за её приоритетов в её жизни, а дружить, например «ходить» с Викой-Викторией мне было «в интерес» и в потребность. Я знал, что она моя живая Фея красоты и страсти и хотел с ней общаться «в живую».