Волчий хутор (военный хорор). Часть 1

Охотничий Свет

Она стояла на песчаном высоком холме, окутанном сумерками раннего утра. Крутом холме, спускающемся к самой реке. Она стояла и наблюдала в ночь. На свет желтеющей в небе Луны. Она не отрывала взгляда от блестящих яркими переливами красок ночной воды. И самого прибрежного берега. Слышно было, как в тишине вставшего еще сумеречного утра шлепались волнами вода. Где-то далеко в темноте раздался филин, и стрекотали ночные сверчки. Мимо летели друг за другом две летучие мыши. Разрезая ночной холодный воздух, они улетели на ту сторону Березены.

Там внизу у самой кромки воды были люди. Двое отец и сын. Они приплыли с другого противоположного речного берега, видимо, со spend the night на речных островах. Они метались возле деревянной модельной лодки и выгружали снасти и ведра. Там была рыба. Улов был удачен, и было много рыбы для всей деревни и для отряда, скрывающегося в лесах возле их деревни партизан.

Этим утром было поразительно тихо. Не было даже всполохов от разрывов бомб и снарядов там впереди на линии фронта. Медленно розовел горизонт, но ночная тень еще лежала на склоне высокого холма. И ее не было видно здесь наверху уходящего прямо к быстрой реке высокого откоса. Она пришла из своего леса. Оттуда с тропы родных ее болот за деревней. Пришла выбрать себе очередную жертву. После спячки и затишья в этих краях. Она снова пришла с болот в облике серого большого волка и хотела плоти и крови. Именно этой ночью она бродила по округе в высоком бурьяне. Но не было, ни животных, ни людей. И голод не давал волчице покоя.

Она проснулась. Очнулась, чтобы вновь утолить голод и заснуть снова в периоды летнего полнолуния. Времена, когда пробуждается ее природа и оживают болота. Когда люди страшатся даже проходить рядом с ее лесом.

Она каждый раз выбирала себе жертву. И иногда долго ее отслеживала, но сегодня ей было все равно, лишь бы утолить свой вековой голод.

Волчица прибыла из своего мира и ее не касалась война. Которая уже четвертый год разгоралась в этих краях. Она вообще ничего не знала об этом мире, а только питалась им, время от времени пополняя себя, свежей чьей-либо кровью и плотью. И это было то, что ей было нужно этой ночью.

Она жила уже давно рядом с этим поселением, и также давно жили здесь ее мать и отец. Жила в своем собственном мире. Жила уже много веков. Время от времени утоляя свой голод и уходя в долгую вековую спячку.

Четвертый год шла война. И было крайне нелегко. Особенно в большой прифронтовой деревне, где остались в основном только старики и старухи. Вот уже четвертый год в деревне стояла потрепанная Советской армии танковая дивизия вермахта и немецкий пехотный корпус. Вот уже второй год деревня страдала от засилья немцев и пригретой ими разношерстной мразью. Было здесь, наверное, как уже под этим небом принято и по природе своей положено, где война, там были всегда и предатели родины, естественно из местных уродов. Недобитков раскулаченных местных кулаков и просто беглых дезертиров и преступников. И также как положено на войне, был всегда голод. Поля выгорели от пожара войны, и не было зерна. Жили на одну картошку, что собирали со своих огородов и то не всегда. Часть еды забирали немцы. Голодали все и особенно дети. Стоял Июнь 1944 года.

Вот Всеволод Артюхов и его одиннадцати летний сын Павел в очередной раз кормили партизан рыбой. Втихаря по ночам выезжая за реку и рыбача. Пока все складывалось удачно. И вот они разгружались, в темноте на самом берегу реки, вытащив лодку на песок и пересыпая рыбу в ведра с лодки.

Они не знали, что за ними наблюдают. Наблюдают и не один, а сразу двое. Большая серая волчица, стоящая на самом верху косогора прямо над ними в темноте ночи и один из местных предателей полицаев, спрятавшихся в высокой траве и сумевший выследить отца и сына.

Эта мразь по кличке Жаба, давно следила за Всеволодом и точила на него зуб. Они как-то закусились друг на друга по приходу еще фашистов в их деревню при грабежах местных селян немцами. Просто Всеволод Жабе набил рожу и с той поры став местным полицаем эта тварь рыла под этого сельского мужика.

И вот он выследил кто кормил втайне от немцев партизан и всю деревню рыбой, порой дичью пойманную на капканы и убитую на охоте за рекой в лесу. Жаба вынюхал даже когда Всеволод ездил на телеге с лошадью далеко в лес и, знал по какой именно тропе. Он долго и упорно следил за охотником и рыбаком Всеволодом Артюховым и его сыном Павлом.

Он следил в темноте и видел все. Как и видела его и тех двоих большая серая волчица. Полицай готовился сообщить в местную военную войсковую

комендатуру деревни и тихо начал отходить в сторону, почти ползком в сторону болот Волчьего хутора. Он пошел именно по той окраинной далекой стороне деревни, где местные жители в этот период даже белым днем, боялись показываться.

Жаба, хоть и происходил из сельской местности, как впрочем, не все прибывшие здесь предатели Родины к этому белорусскому поселению, но он никогда не интересовался местными сельскими легендами и страхами из-за своего ограниченного мышления и невежества. Ему было крайне далеко от старинного поверья своих односельчан. Он не знал сейчас, на чьей земле находился он в сапоге полицая. И он старался незаметно исчезнуть по просеке в еще стоявшей утренней темноте края болота в обход склона горы, на которой стояло поселение, и прийти с другой стороны села прямо в комендатуру. Как раз под утро и с рассветом.

Было четыре утра и светало медленно и довольно долго.

И пользуясь этим, Жаба решил обойти быстро почти бегом пологие склоны горы и оказаться сразу прямиком в комендатуре сообщить о Всеволоде. Он, пригибаясь почти ползком, двинул вприпрыжку к лесу, а волчица смотрела, как замелькали в темноте его сапоги, и, оставив отца с сыном, бросилась вдогонку за Жабой. Она наконец-то определилась, кто ей, сегодня, станет утренней пищей. Она выбрала себе цель на этот день. Жаба зря побежал, как раз это его спешное утреннее бегство в темноте раннего утра привлекло ее внимание. К тому же она поняла, в какую сторону это мразь направилась. Жаба помчался как раз в сторону Волчьего хутора. Трех очень старых заброшенных бревенчатых домов сложенных из уже почерневших от долгого времени бревен. С невысокой плетеной из прутьев оградой и стоящих посреди болотной топи, глубоко в лесу из сосен и берез. Туда путь любому кто был близко подходил к краю болота был запрещен. Еще никто не возвращался живым с тех болот. Либо тонул, либо его участь была стать пищей серой болотной волчице.

В этом месте не жил никто. Не было ни зверей, ни птиц, только вороны жили на верху стоящих в черной топи болот, громко каркая на всю округу. Этот хутор был давно пустым и заброшенным. Он стоял в глубине самого леса. По сторонам его были практически непроходимые болота, уходящие глубоко даже в сам лес. Там много было буреломов из поваленных сосенок и березняка. И места те считались дикими и страшными для самих недалеко живущих от этого хутора селян. Туда никто совершенно и давно уже не ходил, считая эти районы колдовскими. Ими даже пугали сельских детей. Всякими живущими в тех районах лешими и ведьмами. Особенно волками и видимо неспроста.

Вот и сейчас по следам Жабы крадучись мчалась большая настоящая серая волчица. Ее освещала яркая в небе утреннем Луна. Желтым своим светом, освещая и сам лес, который становился

все гуще и непроходимей.

Жаба уже и не замечал торопясь, что бежал по болотной мутной воде, шлепая своими сапогами. Он несся по окраине болот, мелькая между березняком и сосенками, огибая селение.

Зря полицай Жаба рассчитывал проскочить этот непроходимый лесной район. Он затормозил его продвижение. Жаба стал вязнуть ногами в топи среди деревьев почти у самого берега болота.

Высокая трава путалась вокруг его солдатских сапог. И по черной полицая шинели с белой повязкой на рукаве «На службе у Вермахта», хлестали густые лесные кусты болотных высоких растений.

Жаба знал,...

что здесь не водились даже партизаны. Они обосновались где-то в лесу на противоположной стороне деревни, но не здесь. Это место было гиблым, и даже их не могло быть здесь. Но его это не волновало. Главное он был в безопасности и, мог, добежать до самой комендатуры не боясь быть пойманным как предатель.

Лягушонок был настоящим отбросом с самого детства. Его характеризовала безнравственность и жестокость. У него не было никакой совести или чувства ответственности. Он был просто типичным злодеем, которыми кишел весь район. И если бы не война, то он скорее всего окажется либо в тюрьме, либо под землей. Но он умел избегать преследований местной ГПУ.

Когда началась война, Лягушонку удалось уклониться от призыва. И теперь он продал Родину за немецкий паспорт и деньги. Он готов был предать свою собственную мать за эти деньги или кого-то еще, если его попросит полковник Гюнтер Когель. Гюнтер Когель был командиром танковой дивизии СС майора Зигфрида Вальтера, которая стояла рядом с деревней Снежница - оккупированным уже на второй год военным поселением белорусского населения.

К счастью для матери Ерофея Лесяка, так звали настоящего Лягушонка, она не дожила до того момента, когда ее сын стал предателем своего народа и Родины. Она умерла еще до начала войны и была похоронена на деревенском кладбище.

У Лягушонка были товарищи по оружию - полицейские Хлыст, Дрыка и Прыщ. Они были такими же отморозками и предателями Родины, как и Лягушонок. У каждого из них была своя судьба.

Один из них дезертировал из Советской Армии при окружении и скитался по лесам, пока не попал в Снежницу и не познакомился с Лягушонком. Его звали Егор Мирошников по документам, а теперь он был известен как Хлыст.

Хлыст был главным в их отряде деревенских полицаев и подчинялся местной теперь военной комендатуре и самому оберполковнику Гюнтеру Когелю и его личному адьютанту гаупштунбанфюреру Ергину Вальтраубу. Он имел некоторый боевой уже военный опыт, вот и был поставлен Когелем за главного над полицаями.

Второй кореш Жабы был по кличке Дрыка. Тоже беглый окруженец и солдат из штафников. С темным неизвестным прошлым. Самый мутный тип из всех в их отряде «На службе у Вермахта». О нем никто ничего до конца не знал. Даже сами полицаи, посему не очень ему доверяли. Хоть он и был в подчинении Хлыста, и Хлыст гонял его по всем дырам и норам, всегда на побегушках. Чем Дрыка был всегда недоволен. Но, часто он был один, сам по себе и когда была возможность отклониться от службы, он куда-то исчезал из деревни и тайком, но про это никто не знал на его же, наверное, счастье.

Третьим был полицай по прозвищу Прыщ. Откровенный преступник, с которым Жаба больше всех контачил и грабил селян при возможности. Беглый зек из разбомбленного на железке далеко отсюда самолетами немцев поезда. Тюремного эшелона везшего зеков на восток. Он долго шастал, тоже по лесам и выбрел на деревню и прятался на чердаках одного покинутого сельского дома. Водил дружбу с некоей Любавой Дрониной, дамой легкого поведения на деревне, вдовой, и она помогала ему дожить до начала войны и прихода немцев в деревню. Тут у Прыща расправились крылья, и он зажил семейной жизнью с этой Любавой в отнятом у местной селянки Варвары Семиной доме, у которой муж в это время был на фронте. Матери с несколькими малолетними детьми. Выгнав их в наглую под стволом винтовки на улицу. Благо Семину с ее маленькими детьми приютили соседи ее подруга селянка Пелагея Зимина, у которой тоже были дети. А то бы замерзла в первый же год войны с ними тут же в деревне в лютую зиму.

И вот превосходный кореш Прыща полицей Жаба бежал по берегу болота и окраине в темноте леса. Мерцающий в густых ранних сумерках мокрыми в грязи и болотной траве подошвами сапог солдатских. Мелькая среди сосенок попеременно с березняком черной шинелью полицей и черной немецкой кепкой с козырьком. Его нарукавная повязка РОА мелькала среди этих деревьев в темноте белым глазным зрачком и привлекала, как и его запах поддонка и предателя ту бегущую осторожно за ним большую серую голодную волчицу. Молодую, поджарую от голода волчицу. Вышедшую на одичалую свою ночную охоту. И не отстающую от него ни на шаг. Она готовилась к нападению.

Она шла по следам Жабы, и полицай пока не замечал своего утреннего в летней июньской темноте раннего утра преследователя.

Все совершилось на самых уже болотах, когда Жаба уже почти поравнялся с Волчьим хутором, откуда пришла эта волчица. Он сам не заметил, как в темноте залез в прибрежную трясину возле трех березок. Он провалился ногами в яму и его засосало.

Уронив винтовку в болотную грязь, Жаба начал барахтаться в зыбкой болотной жиже и его засасывало сильнее и сильнее. Он уже утонул по пояс, когда спохватился что застрял со своим поганым донесением и что может сдохнуть здесь.

— Помогите! — завопил на всю лес Жаба — Кто-нибудь — он тонул все сильнее и сильнее. Он вцепился в ствол березы, когда уже по самую грудь погрузился в трясину.

И в этот момент рядом с ним появилась волчица. Она встала над ним и завыла, оскалив пасть. Освещаемая желтым светом охотничьей Луны она на полусогнутых лапах и с взъерошенной в безумном бешенстве кровавого пиршества серой шерстью подползла к перекошенному ужасом лицу перепуганного полицая. Она готовилась к утреннему завтраку.

Жаба заорал еще сильнее — Спасите! — он орал перепуганный уже не болотом, а тем, кто стоял над ним — Люди добрые! Помогите! — он обделался от жуткого гибельного страха, весь снизу, и прямо в топкой жижи, утопая помимо грязи еще и в собственном дерьме — Дрыка! Хлыст! Прыщ! Помогите!

Волчица бросилась на Жабу и схватила открытой оскаленной пастью.

Здоровенными клыками его прямо за его лицо и вырвала его почти все до самых костей. Вместе с носом и даже с глазами. Она проглотила то, что вырвала и принялась глодать его полицая череп. А он еще орал на весь лес и его крик разносился по всему болоту до самого Волчьего хутора.

Волчица перешла с его головы на его плечи и руки. И пока то, что от него осталось, тонуло в болоте, она отгрызла этой преступной мрази руки и потащила их с собой через Волчий хутор в своей зубастой пасти до стоящего в березняке отдельного на болоте дома, обнесенного плетеной оградой. Заскочив по высоким ступенькам из тесаных и уже старых досок в тот дом, она там затихла и исчезла в его глубине и темноте за закрывшейся за ней входной дверью.

Секретное задание

— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! — кричал Васек, сын гвардейского истребительного авиаполка, уходящему в разведывательное полетное задание лейтенанту Дмитрию Арсентьеву. Он вместе со своим командиром и капитаном Сергеем Аникановым должны были обследовать с воздуха район деревни Снежницы и подступы к ней. Высмотреть танки и все, что возможно и нанести это в полете на полетную карту. Сделать аэрофотосъемку. На Яке-3 капитана Аниканова стояла фотокамера. Дело было рискованное как впрочем, и вся война, но задача должна была быть выполнена. Нужно было еще с рассветом вылететь и сделать эту работу, до появления над деревней охотников. Мессеров F-4, вражеского авиаполка, стоящего в селении Смиловичи в нескольких километрах от Снежницы за линией фронта, со стороны Минска, как и та деревня от их авиаполка по другую сторону фронта под освобожденным Могилевом. Нужно было пересечь линию фронта с противником над самой речкой Березиной и оказаться с рассветом над объектом фотосъемки.

Это было поручение, полученное лично от своего командира авиаполка полковника Захарченко. Были переданы секретные карты и фотоаппаратура, подвешенная на ведущий самолет капитана Анисимова. И вот они оба шли к своим боевым самолетам после получения этого задания от командира летного полка полковника Ивлева.

— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! — кричал и бежал следом Васек — Вы далеко летите дядя Дима!

— Военная ...

тайна Васек — ответил мальчишке Дмитрий.

— Понимаю дядя Дима! — Васек понимающе ответил Арсеньеву. Он бежал следом за ним до самого самолета. И остановился, недалеко провожая лейтенанта.

Он этот мальчишка, был сиротой войны и был подобран летной частью из сожженной фашистами подмосковной деревни. Васек уже был как свой в этом полку и всем был как родной сын, как и Дмитрию Арсеньеву.

Здесь в военной Белоруссии Васек вот так каждый раз провожал в полет каждого летчика этой части. Иногда даже помогая, таща за кем-нибудь парашют в своих еще слабеньких мальчишеских руках.

Арсеньев его жалел больше всех и не позволял делать этого и нес свой парашют сам в своих руках, хотя Васек просил ему помочь перед полетом.

Он любил детей, а детей войны чуть ли не нянчил на своих руках, как сирот. Потому, что сам был сиротой. Став таковым еще задолго до войны. Вкусив всю радость и горе детского детдомовского одиночества. Иногда над ним посмеивались в части, как над мамкой с ребенком. Они с Васьком были неразлучной парой. То гоняли мяч по аэродрому, то лежали в тени под замаскированным в пролеске здесь же истребителем.

Арсеньтеву сейчас было всего двадцать восемь. Да и его командир капитан Аниканов был чуть его старше года на два. Оба совсем молодых летчика своей военной истребительной части, под освобожденным Могилевом, почти у самого Днепра, воевавшей теперь с фашистами в Белоруссии с весны 1944 года.

Васек был хорошим мальчишкой, вот только война отняла у пацана родителей. Через деревню прокатились фашисткие танки. И следом пехотная часть немцев. И Васек остался один, из выживших, потому как от деревни ничего не осталось, и всех просто перебили. Деревня его Лепневка и так была небольшой и стояла как раз на пути фашистов, у дороги, по которой ехали их танки. Вот и не стало его деревни и родных и его селян. По деревни мальчишки позже проходила линия фронта то туда, то сюда шло наступление. В итоге на том месте, где она стояла, ни осталось, ни одного дома и даже намека на деревню. Все было изрыто бомбами и снарядами.

Он долго блуждал по лесам и уцелевшим деревням и так постепенно попал сначала к разведчикам, а потом в пехотное подразделение. Затем он прижился здесь при аэродроме. Его отдали сюда солдаты, с целью целей будет малец. Так он и стал в итоге сыном полка и вот провожал лейтенанта и своего лучшего друга Арсентьева Дмитрия и его ведущего капитана Аниканова Сергея в разведывательный полет над Снежницей. Селением, довольно большим в районе обширных лесных болот и глухих лесов. Там по сведениям пехотной разведки стояли немцы и были танки, причем новой серии. Говорят три Тигра, и если так, то нужно было пролететь над Снежницей и попытаться узнать точно расположение фрицев и их боевой техники для наступления и возможности захвата или уничтожения этой техники, уже наступающими пехотными войсками. Готовилось наступление по всему фронту и Снежницы входили в этот план наступления. Совместно с засевшими рядом с селением в Белорусских лесах партизанами, как было в планах командования, это наступление должно было выбить врага далеко за линию фронта на Запад одним ударом. И освободить оккупированные фрицами все районы и деревни в прифронтовом районе.

По слухам, сам Арсентьев Дмитрий намеревался захватить новые немецкие машины, напав на селение и вытеснив оттуда немцев. Но для начала требовалась воздушная разведка и корректировка местности с болотами и лесами. И вот отправили их как лучших пилотов части на разведку над этой большой деревней. И они готовились к вылету.

Два Як-3 заправили топливом и зарядили значительным боезапасом.

— Дядя Дима, а когда прилетите, мы поиграем в футбол? — Васек побежал к надевающему парашют лейтенанту Арсентьеву и прижался к нему как к родному отцу.

Дмитрий прижал мальчика руками к себе и сказал — Поиграем Васек. Поиграем. Вот только слетаем в гости к фрицам и поиграем. Мы скоро Сережка. Он повернулся к своему командиру капитану Аниканову и механикам их Яков. Капитан тоже подошел к мальчишке и поднял его на руках — Василий — он ему серьезно сказал — Следи за порядком здесь без нас и ни давай расслабляться этим вот двоим оболтусам. Он показал кивком головы на их механиков. Те засмеялись, понимая шутку комеска.

— А то они тут без нас что хотят, то и делают. Гонять некому. Ходят без дела по аэродрому и баклуши бьют. Ты им работу тут найди.

Васек кивнул головой — Хорошо дядя Сережа.

— Вот и прекрасно — он отпустил мальчика на землю — Пора лететь Дима. Пока еще висит туман, и солнце не встало. Фрицы пока еще спят. К обеду вернемся. Сверим часы. И они оба подняв перед собой руки, посмотрели на наручные часы.

— Половина восьмого — сказал поправляя кобуру на ремне с ТТ комеск Аниканов, застегивая на подбородке свой с пилотными очками шлемофон летчика.

— И у меня также — ответил ему Арсентьев, делая тоже самое.

— По самолетам — скомандовал капитан, и они с одетыми парашютами направились к заправленным с полными баками и проверенным в плане комплектации боезапаса и механики их механиками боевым якам.

***

Из сельской комендатуры, что была расположена в захваченной немцами сельской школы, выскочил Хлыст — Дрыка Жабу нашего не видел! — обратился он к другому полицаю.

— Нет, Хлыст — ответил Дрыка — С раннего утра его где-то нет. Понятия не имею, куда умыкнул урод.

— Искать это козла надо — пояснил ему Хлыст как самый над ними старший — Искать. Пока Когель не узнал. Он и так тогда в том году двоих своих потерял из пехоты. Сгинули бесследно. Говорят в районе Волчьего хутора. Нашли тот гусеничный мотоцикл, а их как хером сдуло.

Мимо сельской комендатуры в которой расположился штаб немецкой пехоты и танкового корпуса прямо по середине исполосованной колесами и машин и гусеницами танков улицы пробежался, хрюкая и фыркая с отвисшим до земли брюхом свиной боров. Броров Борька, старосты деревни Серафима Кожубы. Он единственный остался на всю деревню пока еще живой, как и корова, Зорька у местной жительницы Анны Семагиной и ее дочери Симки, которых не съели еще немцы за время двухлетнего своего пребывания в Снежнице.

Полицаи, молча, проводили этого уже порядком старого борова под издевательства и смешки стоящих немецких здесь же мотоциклистов, и продолжили разговор.

— Ну и, что — ответил Дрыка — Повесили двух за них селян и все.

— А за этого урода, нас повесят, понял идиот? — выругался на Дрыку Хлыст — Может его партизаны выкрали и допрашивают у себя в лесной берлоге. Нужен староста, этот гребаный Кожуба. Может он у него или старик может его, где-нибудь видел последний раз — он взял за воротник Дрыку — Короче. Дуй к нему и узнай, хоть, что-нибудь. Пусть с селянами побазарит и порыщет по округе. Вплоть до Волчьего хутора.

— Вот эти сельские не пойдут ни за что, — ответил Дрыка.

— Пойдут, если Когель начнет их искать, — ответил полушепотом Дрыке Хлыст. Эти чертовы партизаны. И нас повесят вместо этих селян за этого Жабу. Он к нам сам знаешь как относится. Как к помоям. Мы для них, такая же мразь, как и эти все селяне! Даже хуже! И доверие надо заробатывать Дрыка — он дернул за воротник полицая и толкнул от себя — Понял?

— Понял — ответил недовольно Хлысту Дрыка.

— Ну, раз понял, так чеши к старости, а я тут послежу и походу, пока ты бегаешь — ответил Дрыке Хлыст — У меня тут дело на десять марок с одним фельдфебелем.

Дрыка повернулся и было пошел, но Хлыст остановил его — Да еще с Прыщем поторгуй. С его бабой этой Любавой Андронниковой. Может, нажрался немецкого шнапса сволочь, и дрыхнет в его хате. Я и того урода Прыща, тоже не вижу с раннего утра. Может оба нажрались! Удавлю обоих! Ну давай, дуй отсюда.

Дрыка развернулся и пешком пошел в сторону дома старосты — У него видители дело, а я должен один Жабу искать! — Он возмущался вслух про себя — Сам бы и бежал! Придурок!

***

В доме старосты были сам староста деревни Снежница ...

Серафима Кожуба, его младший брат Тимофей Кожуба заместитель командира партизанского отряда, его жена Мария, односельчанка Варвара Семина и двое рыбак и охотник Всеволод Артюхов и его одиннадцатилетний сын Павел.

Они тихо общались между собой, чтобы ненароком никто не слышал там за окном. Ушей на деревне хватает. И без полицеев были доносчики, симпатизирующие новой фашистской власти.

— Как там в лесу у партизан? — спросил Кожуба старший у младшего Тимофея — Все готово для наступления. Все согласовано со штабом армии.

— Да. Нужно только еще немного на подготовку и можно будет атаковать немцев прямо в деревне. В штабе сказали эта задача преимущественно наша. Армия пойдет по краям через леса по болотам на Минск.

— Я вот чего боюсь брат — сказал старший Кожуба, обращаясь к Тимофею — Я боюсь за селян. Я как бы за них теперь в ответе, за каждого. Нужно сделать так, чтобы никто не пострадал. Мне достаточно смертей и так. Когда фрицы пришли в село, то этот фриц обер Когель приказал сходу повесить шестерых селян, так для порядка, как он сказал. Потом еще троих за пропавших патрульных в районе Волчьего хутора своих мотоциклистов. Я пытался немцам объяснить, что, то место проклятое и туда никто из села не ходит. Там много пропало людей из округи кто туда ходил. Особенно приезжие. Но этим немцам объяснишь, что ли. Этот Когель списал все на партизан. Мне этого больше не надо. Я поддерживаю вас, но не хочу больше смертей, понимаешь меня брат?

— Да эти фашисты штаб свой расположили в нашей школе — добавил Всеволод Артюхов и флаг свой повесили. Хорошо было бы врезать, по этому, их штабу.

— Врежим — сказал Тимофей. Всему свое время. У меня вопрос к тебе Всеволод.

— Слушаю — сказал Всеволод.

— Тут поступило распоряжение от нашего старшего лично к тебе Всеволод.

— Да? Какое? — Всеволод спросил со всем вниманием.

— Нужно разведать, сколько в деревне танков у немцев. Только точно. Понятно задание? — спросил Тимофей рыбака.

Тот, кто все понимающе качал головой, и Тимофей продолжил: "Поскольку это приоритетное для нас сейчас задание. И чем быстрее, тем лучше. Вы везде ходите по деревне, а здесь вы как свои. Нужно, в общем, рассчитать для нашего командира в отряде."

"Вот только полицай" - произнес Всеволод.

"Что полицай?" - спросил его Тимофей.

"Эти прихлебаи фашистские у меня и моего сына с хвоста не слазят" - сказал Тимофею Всеволод - "Особенно Жаба. Все вынюхивают что-то. Приходится даже на рыбалку ездить ночью втихаря от всех. А село и отряд нужно кормить."

"Да тебе надо поберечь себя" - сказал ему Тимофей - "Как только посчитаете танки, сразу же в отряд, понял меня Всеволод?"

"Да понятней некуда" - ответил Всеволод рыбак - "Я за сына боюсь. Я ладно, но вот пацана если, что жалко. Может, заберете сейчас."

"Нельзя" - ответил Тимофей - "Сейчас нельзя, раз пасут вас обоих. Нужно только быть осторожными. Избегать стараться прямых встреч, хотя это

вряд ли возможно, но сведения нам нужны больше жизни сейчас и фронту.

Мессеры над Снежницей

В тумане два Яка оторвались от площадки аэродрома. Разогрев быстро двигатели они, вспугнув прыгающих по полю аэродрома юрких маленьких серых воробьев, взмыли вверх, как две большие хищные птицы в воздух и начали плавный набор высоты.

В то время за линией фронта от речи Березины с немецкой стороны, в соседнем селе Смиловичи за несколько километров от Снежницы со стороны Минска, два Мессершмитта BF-109 серии F-4, тоже взмыли в воздух. Они совершали свободную охоту. Охоту за любыми самолетами, появившимися над линией фронта. Или над оккупированными немцами территориями.

Вели их два асса еще с западного фронта тридцать девятого года, оберестлейтенант Рудольф Шенкер и его ведомый майор Гюнтер Меркель. Они тоже решили поутру пролететь на самой заре над полем боя и так проверить воздушное пространство на наличие самолетов противника, еще не зная, что этот бой неожиданно для них самих будет скоротечным, и весьма плачевным для таких опытных как они ассов Геринга. У каждого из них был не один уже сбитый самолет как на западе, так уже и здесь на востоке. И вот они снова решили устроить охоту преимущественно за Илами. Так как за каждый сбитый Ил-2 давали Железный Крест. А им еще один бы крест не помешал, так они оба считали. Больно Илы досаждали своими штурмовками прилежащие дороги к фронтовой линии. Они приводили в ужас всех внизу немцев, везде, где не появлялись. Вот папаша Геринг и раздавал награды направо и налево всем летчикам Великого Рейха.

И два Мессершмитта полностью заряженные и заправленные горючим ведомые этими двумя ассами шли, набрав высоту в два километра на полном ходу к линии фронта. Сначала пролететь над полем боя и окопами своих и чужих. Они шли над Березиной, как раз в то место где была деревня Снежницы.

На горизонте полыхали вспышки взрывов и бушевали пожары, и дым застилал землю у самой линии фронта. И не видно было ни черта с воздуха. Пролетев над фронтом Мессеры повернули со стороны солнца от самой реки и стали выходить на Снежницы. Делая обширный поисковый круг в надежде найти кого-нибудь в воздухе из противников. В то время как два русских Яка-3, проскочив линию огня, уже были над Снежницей. Они сделать успели уже аэрофотосъемку данного района и сумели сфотографировать всю Снежницу на глазах всех селян и немцев, которые бегали по деревне и в панике кричали как ненормальные в отличие от селян, смотрящих в небо. Они тщетно пытались замаскировать свою всю стоящую там, почти открыто под небом технику. Боясь атаки Советских истребителей. А истребители делали круги над самой деревней и наводили на них панический ужас.

— Привет, Сергей! — крикнул Дмитрий старшему по рации — Убрал?! Там вон танки! Я их ясно вижу! Может, пуганем гадов!

— Нет, Дима! — ответил командир капитан Аниканов — Там жители! Видишь?! Впереди стоят, как вкопанные, и не уходят!

— Наверно, ждут, не дождутся, когда мы придем их освобождать!

— Придем, Димка! Придем! — закричал Арсентьеву Аниканов — Пора домой! Держись в хвосте! Уходим из района! Отметки сделал в планшетке?!

— Сделал, капитан! — закричал Аниканову Дмитрий — Уходим, так уходим!

***

Из каждого дома выскакивали подследственные фашисты. Они поочередно с местными жителями деревни смотрели, как два Советских истребителя выполняли круги над селением на малой высоте. Кто-кто из немцев пытался стрелять из пулеметов и винтовок, но бесполезно и все мимо.

Из школы, где был штаб пехотной части и танкистов выскочили командующие пехотным полком оберполковник Гюнтер Когель и командир танковой дивизии майор СС Зигфрид Вальтер. Они что-то на своем языке кричали всем солдатам и носились со всеми по деревне. Только жители стояли недвижимые и смотрели в небо. Кто с испугом, кто с радостью. Мальчишки даже замахали кепками и закричали ура. Немцы не переставали стрелять в воздух, и орать во всю горло, бегая по деревне. Здесь же бегали и полицейские Хлыст, Дрыка и Прыщ. Дрыка так и не найдя Жабу, все же отыскал Прыща. И не дошел до дома старосты села, что старосту и всех кто был в доме, спасло от облавы и под шумок авианалета его младший брат Тимофей с двумя помощниками партизанами тихо огородами ушли за пределы Снежницы в леса в направлении, где был их партизанский отряд. Пользуясь еще стелющимся по земле и болотам туманом, они скрылись уже при ярком свете наступающего дня. В лесном пролиске углубляясь в гущу березняка и сосен белорусских лесов.

Утренний туман совсем рассеялся над селением, и все было отлично видно, все немецкие машины мотоциклы и танки. Да именно танки.

Дмитрий увидел с воздуха несколько Т — III, Т-IV и три Т — VI «Тигр». Именно то, что искали. Капитан Аниканов их запечатлел на фотопленку и надо было уходить снова за линию фронта к своим. Надо было быстро уносить ноги, пока немцы не вызвали авиацию и не подняли всех своих с аэродромов охотников.

Они повернули синхронно свои Яки,...

и пошли на восток навстречу встающему над горизонтом красному летнему солнцу. Было уже десять часов утра. Они пока еще не видели со стороны солнца, летящие немецкие истребители. Но, немцы увидели их.

Оберестлейтенант Рудольф Шенкер первым увидел уходящие Яки русских и сообщил по рации своему ведомому Гюнтеру Меркелю. Они развернули по дуге машины и сделали заход в хвост Якам.

В этот момент и русские увидели противника.

— Серега! — крикнул командиру Аниканову Дмитрий — Мессеры заходят в хвост!

— Делай переворот и в сторону! — крикнул Дмитрию Аниканов — Разворот в лобовую! Так просто не уйти! Примем бой! По-другому не получиться! Готовься Димка!

Яки, упав на крыло, перевернулись и вышли прямо в лобовую Мессерам. Высота позволяла выровнять нос в нос машины прямо над лесом со стороны болот и как раз Волчьего хутора. Эта смертельная заведомо атака или точнее дуэль произошла на глазах всех еще смотрящих в небо жителей деревни и немцев. Четыре истребителя зашли лоб в лоб друг другу и стремительно сближались на высоких скоростях, не сбрасывая скорость.

Где-то на расстоянии в шестьсот метров раздались очереди выстрелов с встречных автомобилей.

В течение нескольких секунд, буквально, Аниканов раньше Шенкера нажал на рукоятку своего оружия и пулемета. И эти секунды определили исход боя.

Длинная очередь из пулеметного оружия Яка пронзила от носа до хвоста Мессершмитта обесточив Шенкера. Он тоже выстрелил, но попал лишь по фюзеляжу Яка, задев пропеллер и поверхность крыльев, и обе машины разошлись в разные стороны, чуть не столкнувшись.

Як Аниканова закачался в воздухе, но капитан его удержал и выровнял машину. Управление было точным и двигатель тоже. Чего не скажешь о Мессершмитте Шенкера. Тот с крыла пошел, по полукругу вниз в сторону деревни быстро теряя высоту, хотя и слушался управления. Но переживал бедствие. Его поврежденный двигатель сразу потерял тягу и его заклинило.

Наставилась теперь очередь Дмитрия Арсентьева и Гюнтера Меркеля. Тут же следом за ведущими они высадили также друг по другу каждый очередь. Очередь из пушек и пулеметов.

У Мессершмитта BF-109 F-4 огневая мощь была выше, чем у Яковлева-3 и это сыграло роль во втором случае. Но Як также пронзил Мессера всем, что мог и Мессер вспыхнул на расстоянии двухсот метров и, тут же, взорвался и разлетелся на куски прямо в направлении летящего Яка. Як также полностью пронизал очередью и обсыпал обломками немца, нанося повреждения пропеллеру и поверхностям истребителя и так продырявленным насквозь крупнокалиберными пулями пулеметов Мессершмитта. Снаряд с мотора пушки Мессершмитта вонзился в двигатель, и он заглох почти мгновенно.

Дмитрий увидел, как о плоскость крыла ударился, полыхая в воздухе, летя прямо на его самолет, горящий пилот Мессершмитта. Он ударился, возможно, еще живой, о ребро плоскости крыла и был разрезан на горящие куски и ошметки от удара, отлетев в область вращения пропеллера его самолета.

Як Дмитрия швырнуло в сторону, и он завалился на левое крыло и по кругу закружился на высоте километра над лесом и болотами на глазах всех кто видел этот бой в той деревне.

Только сейчас Дмитрий увидел, что ранен. Не просто ранен, он не чувствовал свою левую ногу. Он понял, что она перебита крупнокалиберной пулей пулемета Мессершмитта. Пуля попала в голенище сапога и прошла ногу насквозь, раздробив кость под коленом. По плафону потекли ручейки крови. Она брызгала из перебитой артерии голени из сапога по всей пилотской кабине Яка.

— Димка! — закричал капитан Аниканов — Димка! Слышишь меня! Димка держись! — Аниканов понял, что дело серьезное. Он видел, что Арсентьев выбыл из строя и закружил над лесом кругами, пытаясь удерживать машину, пока была скорость.

— Димка! — кричал он по рации — Ранен?!

— Ранен командир! — теряя кровь и силы, прокричал Дмитрий — Я буду прыгать! Посадить не удастся! Лес кругом! Разобьюсь! — он в шоке пока еще не чувствовал боль. Чему «приятно», даже сам удивился.

— Не дури Димка! — крикнул ему Аниканов — Дотянем за линию фронта там прыгнешь!

— Не дотяну командир! Не дотяну! Заглох двигатель и я умираю! — и Дмитрий отстрелил колпак кабины Яка — Я прыгаю! Лети к нашим Серега! То, что там в твоем самолете важнее теперь моей жизни! — Дмитрий отрубил рацию и на целой ноге выпихнул себя на край левого борта кабины самолета. Он перевалился через край и довольно легко, так как истребитель летел по очередному кругу на боку, и упал, прокатившись по всему крылу самолета, соскользнув с его заостренного края, и дернул за кольцо парашюта. В этот момент его пронзила жуткая боль. Раненая перебитая нога при рывке раскрывшегося парашюта мотанулась из стороны в сторону на весу в воздухе и спровоцировала боль. Непереносимую жуткую боль. И лейтенант Дмитрий Арсентьев тот час потерял сознание.

В настоящий момент раненный, как и он, его Як вспыхнул огнем полностью и стал разрушаться на части, отпугивая кричащих, кружащих над болотным лесом черных ворон. Он рухнул сверху прямо вниз и на них, в самую середину мертвого непроходимого Волчьего болота.

***

Полковник Гюнтер Кёгель заметил падение русского самолета в лесу. Как тот загорелся над самыми соснами и березами и распался на части при

взрыве. Кёгель также увидел развернутый там над лесом белый круглый парашют Советского летчика. Он увидел также и падение обоих немецких самолетов. Он послал своих мотоциклистов с пулеметами в поле за оградами, где совершил аварийную экстренную посадку поврежденный Мессершмитт получил Шенкера. Тот рухнул прямо в неокошенный бурьян на живот и закопался носом в землю, где совершил на скорости капотирование и перевернулся днищем. Шенкер отстрелил колпак кабины и, отстегнув ремни, выпал из кресла пилота.

В это время к нему подбежали два автоматчика мотоциклиста, и сам подъехал на своей полевой военной легковой автомашине Гюнтер Кёгель. Он лично поприветствовал своего летчика и предложил ему помощь.

Затем дал распоряжение своим солдатам на поиски сбитого Советского летчика. И те сорвались, как угорелые, прыгнув в мотоцикл с коляской, понеслись в деревню сообщить от имени Кёгеля другим приказ о поисковой работе в районе болот и леса со стороны Волчьего хутора.

Там уже командовал Зигфрид Вальтер. Он отдал приказ одному танку и пулеметчикам на мотоциклах срочно выдвигаться в сторону Волчьего хутора и вдоль леса у самого болота сделать окружение. Затем расстрелять сам лес из всего стрелкового оружия, не входя туда. Наугад боясь партизан.

В это время Когель и Шенкер на машине приехали в деревню. Они зашли в штаб военной пехотной и танковой части. Тут же крутились и местные полицаи Хлыст со своими товарищами Дрыкой и Прыщем. Они глянули вскольз на них и вошли внутрь.

— Слушай Дрыка — сказал Хлыст.

— Ну — ответил Дрыка.

— Не ну, слушай — продолжил ему Хлыст — Надо будет ночью засесть у болота, там, у Волчьего хутора. Надо покараулить, глядишь, и поймаем русского летуна. Куда ему идти по болотам. Там идти некуда. Одна топь и лес. Думаю, выползет к нам на этот хутор. Мы его возьмем и доверие заработаем. Может за пропажу Жабы все обойдется если, что.

— Понятное дело, только но — боязливо сказал Хлысту Дрыка.

— Что, но? — спросил нервно Хлыст.

— Там место проклятое, у тех болот — продолжил Дрыка и посмотрел на Прыща заручаясь его поддержкой — Место плохое и все это знают. Местные туда ни ногой. Говорят там уже за все время много народу попропадало.

— И что?! — уже зло начал нападки на этих двоих полицаев Хлыст — Что испугались суеверий, всяких россказней про всякую там нечисть?!

— Да, говорят, там оборотни водятся! — уже панически и трусливо ответил Хлысту Прыщ.

— Чего?! Вот уроды! — выругался на них Хрыст — Придурки! Сказочники! Оборотни водятся! Там кроме пиявок и зайцев с куропатками ничего нет! — он рассмеялся, глядя на двух своих подчиненных испуганных идиотов.

Мимо них проходила как раз Варвара Семина, ту которую выгнал ...

из дома Прыщ. Она зло посмотрела на трех местных предателей уродов, и услышала о, их засаде на Волчьем хуторе. Они громко говорили между собой, и она поспешила в дом старосты Серафима Кожубы.

Она вспомнила, как эти негодяи танцевали перед фашистами, напившись спиртного, за немецкие марки после того как повесили шестерых сельчан их руками.

Здесь же тогда, висели ими же повешенные прямо напротив школы, превращенной в комендатуру местный учитель, председатель Снежницы и еще несколько коммунистов деревни.

Эти уроды что-то орали во славу Фюрера и голосили на всю округу, счастливые и довольные новой поселившейся здесь надолго властью, под дружное хлопанье и радостные раскормленные рожи немцев.

Там был и Прыщ. Тот, который выгнал ее с детьми на улицу той холодной зимой в феврале. Как она чуть не замерзла по его вине. Она плюнула на землю, возбранительно посмотрев на этих прихлебаев Гюнтера Когеля возле комендатуры и пошла дальше.

К ней подскочила Симка Пелагина, местная пятнадцатилетняя девчонка и они ушли с этого пьяного и позорного зрелища у бывшей захваченной фашистами сельской школы.

***

Дмитрий открыл глаза. Он не понимал, где лежит. Он пошевелил руками и повернул голову, осмотревшись по сторонам. Вокруг был один лес. Сосны да березы. Много сосен и берез и он лежащий среди этого леса на земле и на кочках, заросших болотной травой.

Он пошевелил пальцами и провел одной рукой по поверхности земли, на которой лежал. В руку попали какие-то цветы. Он сорвал их и поднес к лицу. То были две ромашки.

— Как раз две — проговорил вслух про себя тихо он — Какая ирония — Дмитрий попробовал опереться локтями о землю, приподняться и осмотреться, полулежа, где он сейчас был. Но не смог, не смог, не было сил. Он ослаб, и достаточно сильно, так что не мог даже приподнять свое тело. Где-то над его головой высоко на деревьях каркали, расставшись по кругу прямо над лежащим на островке русским летчиком черные вороны.

— Что пожрать слетелись? — произнес Дмитрий — Но я еще живой. Пока живой

Он вспомнил свой бой в воздухе над этим лесом и что был сбит, и помнил как выпал из кабины самолета. Помнил парашют и все. Дмитрий запрокинул вверх, в шлемофоне голову и посмотрел на зацепившийся за мелкие кустарники и деревца свой парашют. Он, было, попытался перевернуться на бок, но все тщетно. Он понял про потерю своей крови, и эта слабость была причиной всему. Его перебитая самолетной пулеметной пулей левая нога. Он не чувствовал ее. От нее он потерял

тогда сознание когда раскрылся парашют. От жуткой боли. И от нее он потерял много крови и сейчас может уже скоро умрет.

— Всего две ромашки — усмехнулся про себя, опять произнеся негромко Дмитрий — И все. В двадцать девять почти лет. Прямо здесь в лесу, на этих кочках. И никто не узнает и не найдет его среди этого леса. И ему не выползти из этого леса. Ни за что.

Он вспомнил свой детский дом, где он провел все до войны свое детство и своих воспитателей. Почему-то вспомнил о матери и отце, которых вообще никогда в жизни своей молодой не видел. Но по здравому разумению они у Дмитрия должны были быть. Но он о них так ничего и не знал, кто они и где. Он помнил только свой интернат и воспитателей. Он подумал, что хорошо, что не знал матери и отца. И именно из-за этого сейчас, он думал, будет гораздо легче умереть, даже здесь на этом болоте и в этом летнем лесу. Он смотрел на березы и сосны в свету лучей восходящего утреннего над болотами солнца. Было красиво. Он видел, как колышутся на легком летнем ветерке листья у болотных тонких склоненных над ним березок. Он не слышал выстрелов где-то там впереди на окраине болота. Как по нему бил немецкий танк и мотоциклисты из раскаленных от непрерывного кинжального огня пулеметов. Не видел летящих над его головой по воздуху вдоль всего болота пулеметных пуль. Как бились они, о деревья, калеча стволы и сбивая листву и хвою с веток. Как осыпалась лоскутами и ошметками кора и падали ветки прямо рядом с ним. Он уже плохо все видел и слышал.

Дмитрий готовился к своему неизбежному концу. Он извлек планшетку, на которой была напечатана карта полета, и разорвал ее на мелкие кусочки. Таким образом, немцы не смогут воспользоваться этой информацией после его смерти.

Дмитрий ощущал приближение смерти. Ему стало холодно, дыхание стало тяжелым, и он слышал перебои своего сердца. Он почти не чувствовал своих рук. Пальцы онемели, и ему было плохо. Голова закружилась, глаза зарябились. Все начало двоиться перед глазами. Дмитрий извлек свой пистолет ТТ из кобуры правой рукой и положил его на грудь. Затем под оцепеневшей от потери крови рукой он обнаружил чистый лист бумаги в планшетке. Именно его он решил использовать в качестве своего посмертного послания. Достав там же уже с трудом короткий химический карандаш, он начал неуклюже что-то писать, но перед его глазами промелькнуло что-то. Он испугался и схватил ТТ.

Дмитрий не шевелился и настороженно оглядывался, хотя ему плохо было видно из-за помутнения от слабости и головокружения. Он чувствовал, что теряет последние силы и скоро даже не поднимет пистолет, чтобы защитить себя, хотя бы в последний раз.

***

— Они хотят следовать за летчиком! — громко сказала Варвара Семина Сергеевне Кожубе. Она находилась в доме родственницы матери Симки - Анны Пелагиной, вместе с Симкой Пелагиной, пятнадцатилетней девочкой. Кожуба, староста деревни, заглянул в гости к Пелагиным. Он любил делать такое время от времени и вот оказался как раз здесь. Тетя Стюра и Анна смотрели из окна дома на улицу и на приближающихся по поселковой между домами дороге немцев.

— Они думают, он жив и хотят подкараулить его на краю болота! Они думают, что он выйдет к ним из леса, и они его схватят!

— Кто они Варя?! — Спросил ее Кожуба.

— Эта тварь Хлыст с Прыщем и Дрыкой! — она продолжила — Они собираются идти в сторону Волчьего хутора. И там летчика нашего караулить!

— Вот значит как! — ответил Серафим — А ты точно это слышала?

— Так же как тебя слышу! Четко и точно! — ответила Варвара — Это говорил Хлыст Прыщу и Дрыке. Они хотят сделать там, в районе Волчьего хутора засаду на него! Сейчас вся деревня на ушах!

— Надо сообщить нашим в лесу о нем. Может, успеют раньше, чем эти уроды его перехватят! — сказал ей Серафим — А ты должна с детьми уйти из деревни — он уже спокойно и тихо ей добавил — Сбереги детей Варвара. Уходи в лес. Дорогу к нашим ты тоже знаешь. Я тебя уже, какой раз прошу это сделать. Скоро возможно будет наступление на село и через него дальше к линии фронта. Так что лучше тебе быть там в лесу с нашими раньше еще до возможного наступления.

— А ты Серафим? — она его спросила.

— А я побуду пока здесь — ответил он ей — Мне никак пока нельзя из деревни. Я доверенное лицо немцев. Как бы на службе. Слежу за селянами и отвечаю за них. Я прослежу за этими тварями сам лично. Не беспокойся Варя. Иди с Богом. И Варвара Семина вышла за порог дома старосты Кожубы, а Кожуба выйдя из своего дома, прямиком направился в штаб немцев с докладом на своего родного партизана брата и планах наступления красной армии на Снежницы. И еще он захотел лично взять под командование местных полицаев и поимку лично русского летчика там, на болотах у Волчьего хутора. Он просил выделить ему еще несколько автоматчиков на мотоциклах в тот как раз момент, когда раздались выстрелы со стороны болот от речки к лесу на территории Волчьего хутора. Это немцы подогнали танк Т-III и несколько мотоциклистов с БМП «Рысь» и пулеметами к краю самого болота и открыли стрельбу по лесу вглубь болота там где стоял Волчий хутор. Он как раз был на островке в самом лесу среди топей, и шла пальба в его как раз сторону.

Дмитрий услышал выстрелы. Он вздрогнул, увидев огромного волка перед собой. Всего в нескольких шагах, и из последних сил он поднял пистолет, перед собой уже плохо представляя, и не зная, кто перед ним. Волк бросился на него. Он вцепился в его шею и Дмитрий ударил ...

его по голове своим ТТ, и выбил его из оцепеневших пальцев правой руки. Он почувствовал, как клыки волка вонзились в плоть его шеи, и закричал, схватившись обеими руками за его густую серую шерсть. Под шум артиллерийского огня среди леса раздавался его крик, который вскоре оборвался вместе со стрельбой и свистом пуль. Волк стоял над его неживым и немертвым теперь телом. Он стоял теперь над будущим таким же, как и он, лесным оборотнем.

По лесу свистели пули, сбивая сучья сосенок и берез и скосив целиком тонкие стволы густых болотных кустарников. Они летели, пробиваясь и рикошетя о стволы крупных деревьев, втыкаясь в сердцевину стволов и сбивая кору, повреждали болотные деревья.

Немцы огнем из пулеметов напугали пасущуюся возле болот как обычно поутру дойную и кормящую всю деревню корову Анны Пемагиной и ее дочери Симки Зорьку. И та, понеслась домой, топча высокие болотные заросли травы, влетая домой на рогах надев ограду. Мотая до земли отвисшим большим с сосками выменем. Чуть во дворе дома не сбив саму Анну, развешивающую стиранные руками белье, задев несколько еще тряпок на рога и пробежав в свой низкий полурасрушенный гнилой порядком коровник, догоняемая кричащей и напуганной самой Анной, там только и остановилась упираясь головой в стену коровника.

***

В Снежницах было уже восемь вечера. И все Снежницы стояли на ушах. Немцы готовились к обороне селения. Они рыли поперек улиц окопы и городили укрепления прямо в домах Снежницы. Закладывая их мешками из песка и устанавливая пулеметы. Это произошло после того как староста Кожуба сдал им своего родного брата и планы вероятного наступления на селение партизан.

Варвара Семина стояла у окна и не могла понять, откуда они все узнали. Ей про эту немецкую переподготовку рассказала Пелагея Зимина, ее соседка и подруга. Она, прижав детей Семиной и своих двоих, мальчика и девочку стояли за спиной Варвары и молча тоже, смотрели через ее плечо в окно своего дома. Она приютила Семину с детьми после того как ее выгнал из дома полицай Прыщ со своей поселковой шлюхой Любавой Дрониной.

Немцы зарывали свои танки в землю за огородами и в самих огородах. Т-III Т-IV, быстро были закопаны в рыхлую огородную землю селян Снежницы, но вот три «Тигра», зарывать было делом не простым. Такие здоровенные машины трудно окопать капониром. Но танкисты немцы прекрасно понимали, что если не укрепятся, то их не только отсюда выбьют, но и им уйти отсюда даже не удастся, если русские произведут атаку и окружение и ворвутся в Снежницы. Особенно если в деревню ворвутся их танки. Оберполковник Гюнтер Когель со своим теперь коллегой майором СС танкистом Зигфридом Вальтером лично руководили укреплением деревни.

В дом Пелагеи Зиминой вбежала Симка Пелагина, местная девчонка — Слышали немцы танки закапывают. К войне здесь готовятся! — она прокричала громко и подскочила к Варваре Семиной, которая стояла, как и многие в селе у окна.

— Нам нужно уходить, Варвара, — прошептала за ее спиной Пелагея Зимина. Надо спасти себя и детей. Кажется, кто-то узнал о предстоящем наступлении наших.

Варвара Семина была в гостях у Марии Кожубы старосты деревни и все поняла.

— Это все он! — вдруг сказала Варвара Семина. — Это он Серафим! Он предал своего брата и всех нас! Он лгал мне! Когда говорил про то, что надо мне с детьми уходить в отряд! Эта тварь хуже самых полицейских! Надо чтобы об этом узнали в отряде и о том, что здесь и сейчас готовится!

В это время в дверь постучали и приказали открыть с той стороны. Это были немцы.

— Он сволочь и нас сдал! — громко сказала Варвара Семина и, обняв своих детей, отошла к стене дома напротив дверей. К ней прижались дети Пелагеи Зиминой, а сама Пелагея пошла открывать дверь, пока ее не вышибли сапогами солдаты Когеля.

Немцы ворвались в дом и схватили и Пелагею и Варвару, и, отталкивая Симку Пелагину и кричащих от страха и паники в слезах детей, поволокли прочь из дома на улицу. Там их посадили в бортовую машину с тентом и повезли из деревни.

В это время танк немцев вернулся в деревню с окраины леса и болота, под него тоже был выкопан заранее капонир. Вернулись и мотоциклисты и БМП «Рысь». С нее попрыгали на землю все фрицы. Отстрелявшись, по порядку пулеметные патроны они закончили свой на окраине болотного леса, поисковый карательный патруль.

Надвигался вечер и быстро темнело. Было уже девять часов, а Пелагею и Варвару выбросили силой из машины немцы и подвели к стене большого колхозного амбара.

— Что они с нами сделают, Варвара?! — спросила Пелагея ее в паническом страхе.

— Ничего Пелагея! — ответила ей громко Варвара — Расстреляют нас эти твари! Вот и все!

Пелагея заплакала — А дети?! Наши дети?!

Варвара молчала.

Их поставили лицом к стене и автоматчики стали в метрах десяти от них. Командовал ими молодой фельтфебель. Он, смеясь, сказал, что завтра их скорей всего расстреляют днем при всех селянах. Как пособниц партизан. Или как обычно, повесят. А пока оберполковник Гюнтер Когель приказал закрыть их в амбаре. Он светил фонариком на двух стоящих перед ним у амбара сельских женщин. Уже поздновато, мол для расстрелов и повешений, а завтра будет само то.

Пелагея рыдала и смотрела на Варвару. Та, побелев, стояла, молча, и смотрела в стену амбара. Фельтфебель приказал своим солдатам открыть двери амбар и селянок запихнули автоматами внутрь и закрыли. Немного погодя к ним привезли и их всех детей и тоже бросили в амбар. Близилась ночь. И становилось в амбаре прохладно и женщины, и их дети сбились в кучку у стога соломы, греясь друг другом.

— Видно тут нам и ночевать сегодня — произнесла уже спокойно Варвара.

— Нас правда расстреляют Варя?! — в отчаяние спросила Варвару Семину Пелагея Зимина.

— Не знаю Пелагея — ответила ей Варвара Семина — Не знаю, но ждать чего-то хорошего не стоит. Она прижала своих детей плотнее к себе, согревая их своим телом.

***

Капитан Аниканов Сергей вернулся на свой полковой аэродром. Он посадил машину прямо почти поперек взлетной полосы и прокатившись на ней до самого края впрыгнул из кабины продырявленного Мессершмиттом до самого хвоста Яка.

К нему подлетели оба техника. Он им ничего не сказал и прямо побежал в свой штаб авиаполка к своему командиру полка полковнику Захарченко. Он спустился в штабную насыпную большую землянку и, стоя перед полковником по стойке смирно, приложив к шлемофону расправленную ладонь правой руки, сообщил: "Задание выполнено, товарищ полковник! Танки сняты и все немцы в Снежницах".

— Очень хорошо, капитан — ответил Захарченко Аниканову и переспросил: "Все целы? Как Арсентьев?"

— Не вернулся Арсентьев — тихо доложил полковнику Сергей Аниканов — Сбит над самой Снежницей.

— Как случилось? — он также понизил голос и с тревогой спросил Аниканова — Рассказывай.

Аниканов Сергей, опустив взор, рассказал Захарченко о том, как на подлете пришлось сделать пару лишних кругов из-за тумана над селением и из-за этого впоследствии они столкнулись с Мессерами-охотниками уже над лесом и болотами, чуть в стороне от Снежницы. Как оба приняли бой и как Арсентьева сбил немца в лобовой.

— Я видел его на парашюте, товарищ полковник — сказал Аниканов Захарченко — Я видел его над теми болтами и лесом. Он выпрыгнул из падающего Яка.

— Думаешь, он жив? — спросил его полковник Захарченко.

— Да, товарищ полковник! — сказал громко Сергей — Он там на болотах. Нужно его спасти, товарищ полковник. Он может попасть в плен и выбраться из тех болот сам не сможет. Я думаю, надо подключить пехотную разведку и выручить его из того леса.

— Это исключено сейчас капитан Аниканов — сказал Сергею Захарченко — Там сплошные болота и даже если он живой, его мы сейчас его никак не выручим. Но и немцы его вряд ли получат. Я думаю, он там отсидится до наступления наших на Снежницы.

— Но, он! — сказал, возражая полковнику, и поправил сам себя капитан Аниканов — Но ...

Арсентьев товарищ полковник ранен! Он мне по рации сообщил перед прыжком с парашютом! Ему требуется помощь!

— Успокойтесь товарищ капитан — уже в приказном порядке сказал полковник Захарченко — Вашему другу никто сейчас как бы вы не хотели, никто не поможет. Он на вражеской территории. Остается надеяться, что немцы до него не доберутся — он уже спокойнее продолжил — Идите в подразделение и выберете на свое усмотрение себе ведомого, по моему разрешению. Вам нужен ведомый на время нашего наступления на Минск — и он, повысив голос, сказал Аниканову — И ни каких возражений! Понял меня капитан!

— Товарищ полковник — почти было повернулся, и хотел было выйти Аниканов из штабной землянки, как повернулся снова к полковнику Захарченко — Мы с Дмитрием были боевыми друзьями. И я не могу это так оставить.

— Я вас понимаю капитан — сказал ему стоя уже у стола с картой полковник Захарченко — Я знаю о вашей боевой дружбе. Но война есть война и нечего нюни распускать! Следуйте в роту и без вопросов! — он скомандовал Аниканову — Смирно! Кругом! И марш в Роту!

***

Она стояла у высокого плетеного из тонких прутьев плетня своего болотного охотничьего хутора. Она стояла и слушала далекую пулеметную стрельбу, там, на окраине своего леса в стороне села за ее лесным болотом. Где-то там далеко от ее этого закрытого для посещения другими непрошенными гостями мира, был другой мир. Мир войны. Войны пришедшей в эти ее древние края. И где-то там сейчас на окраине болота прячась за березняком и соснами, был ее двойник. Ее вторая серая призрачная тень волка. Она обшаривала болота в поисках упавшего летчика. Она всегда так делала стоя у плетеной ограды островного своего Волчьего хутора. Она так всегда делала прежде явиться самой.

Она стояла и глядела в ту сторону, откуда доносились выстрелы из пулеметов и свист пуль. Молодая женщина. Необычная особа в старинном русском наряде и кокошнике. С длинной темно-русой плетеной косой она находилась у самого забора своего болотного хутора. Где, помимо нее, никого не было. Вспыхивая желтым светом горящих волчьих глаз.

Уже много лет здесь никого не было. Никто не осмеливался быть здесь без ее ведома. Она была хранительницей этого болота. И никто не мог попасть сюда, не зная дороги в этот болотный хутор дикой болотной волчицы.

Но он упал прямо с неба на ее заповедную территорию, и она хотела узнать, кто он такой. На него указала ее повелительница и мать всех оборотней - Богиня этого леса, живущая в большом древнем дереве, лишь чёрной тенью. Она сказала, что это его судьба. Это тот, кто принадлежит только ей. На него указал и ее отец Волтор - огромный лесной и самый сильный волк. Она Агес, его перворожденная дочь со своей дочерью Агеллой, должна была подчиниться их воле.

Лесная мать назвала его своим сыном. Его человеком. И он предназначен ей и ее дочери. Ради родовой новой стаи.

Это место было закрыто для гостей, как и для того, кто упал к ней с самого неба. Он свалился на ее глазах, на островок посреди лесного практически непроходимого болота. Он опустился на белом, словно облако,

странным парящем по воздуху куполе и лежал, умирая на том болотном маленьком островке. Непрошеным гостем он свалился к ней с самого неба.

И он привлек ее внимание.

Теперь он лежал у нее дома. В большом доме посредине Волчьего хутора. Она сняла с него всю его одежду и награды. Долго рассматривая ее и не понимая, как ее можно носить. Особенно шлемофон и очки. Потом...

планшетку и записку, разглядывая посмертные карандашные каракули от трясущейся ослабленной правой руки. Его тот химический карандаш. Она все забрала с того островка вместе с ним. И он теперь лежал в ее жилище под старым льняным постельным покрывалом на подушках набитых пухом и пуховой перине. В доме горела старая дровяная печь, и ее дым стелился по всему болоту. Она смотрела на него сидя напротив и не спускала своих девичьих волчицы глаз. Глаз своего еще одного двойника. Она разглядывала его молодое совсем еще юное лицо. Его человеческие поверх покрывала лежащие голые руки. Его молодую двадцатидевятилетнего парня грудь.

Он упал с падающей летающей и стреляющей горящей огнем большой птицы, которая потеряв свои крылья, упала в ее глубокое лесное болото.

Такого она раньше не видела, так близко.

Она не знала кто он, этот человек. Его странная одежда и все, что было при нем. Ну возможно не страннее тех, что она видела до него. Но, она

только знала, что он умирал, и ей почему-то, надо было ему помочь. Помочь выжить. Так хотела ее мать Богиня леса.

Он хотел жить и она это видела. Он был очень молод, и это было то, что нужно. И он ей сам по себе понравился. Стоя за широкой стволом березой она смотрела на него. Смотрела глазами двойника под свист пуль бьющихся о стволы болотных берез и сосен. Смотрела сначала, не решаясь подойти. Внимательно следя за его движениями. Она изучала его и понимала, что он ранен. Он был в крови. В крови его перебитая почти пополам нога. Она вдохнула в него часть своей волчьей жизни. Через свой укус и слюну волка. Она так захотела.

Обычно она лишала жизни тех, на кого охотилась, но сейчас все было иначе. Она желала подарить жизнь. Жизнь тому, кого выбрала для продолжения волчьего рода своей Лесной матерью.

Она волчица. Она хозяйка этих мест. И он теперь будет как она. Он будет благодарен ей за спасенную жизнь. Ведь он хотел жить. Они создадут волчью семью здесь, на этих болотах. Так давно этого хотела его мать и отец, когда-то давно, и об этом узнают ее родственники - сестра и братья.

Она желала покинуть эти края и отправиться ближе к своим родственникам глубже в территорию, но оставить эти болота, где она родилась, она не могла. Даже из-за этой войны. Из-за взрывов и грохота там где-то далеко от ее болот и лесов. Нет, не могла. Она должна охранять свои заповедные места от всех непрошенных гостей и врагов. Она знает на расстоянии, кто ей друг, а кто враг. За сотни лет можно многому научиться. И сейчас она будет его охранять. Он теперь принадлежит ей. Она окрестила его собой и превратит в волка, как и сама. И все, кто сюда придет или начнет на него охоту, заплатит своей жизнью. Она знает, что так и будет, и она готова к тому, чтобы не случилось.

Она стояла и смотрела в темноте и видела все. Все в глубине своего болотного леса. Смотрела туда, где на нее и его готовилась засада. После того как уползла та и другая со стороны болота черная злая машина, плюющая огнем и грохочущая на весь ее лес, а также люди со стреляющими палками в серых длинных одеждах и железных шапках на головах на таких же железных конях.

Она знала, что это злые люди и не свои. Они пришли с запада на ее родную землю. Именно они принесли сюда это горе и войну.

Она видела стоя из-за большой склоненной березы на теперь сидящих в засаде в высоком бурьяне пришедших после того как уехала плюющая огнем гремящая машина еще одних уже в черной одежде. Такой же, как на том полицае, которого она недавно загрызла на своем болоте с белой повязкой на рукаве «На службе у Вермахта». Она, недавно утром одного такого разорвала в ее топи и его руки до сих пор обглоданные волчьими зубами валяются за ее домом на Волчьем хуторе. Этот просил о пощаде и тонул в болоте. Но его ей было совершенно не жалко. Она чувствовала, что он злой. Злой и очень плохой человек. Она его и убила и съела, когда была волком. Они сидели и смотрели на ее болото и думали, наверное, что их в высокой траве не видно. Напрасно они так думали. Она их видела всех. Она чувствовала их зло. Они хотели зла ее миру. И она это инстинктивно чувствовала. Она их чувствовала и чувствовала то, кто они были и что хотели. Она поняла то, что им было нужно. Им нужен был он. Тот, кто лежал на ее болоте. Тот упавший с неба человек, что лежал недалеко от ее хутора на болотном островке.

Она положила девичьи молодые руки поверх прутьев плетня и еще посмотрев в сторону леса, повернулась в темноте, сверкнув ...

желтизной волчьих глаз и пошла плавно, и не спеша в один из своих на болотном хуторе домов.

Засада у болота

Серафим Кожуба, заперев своего блуждающего по всей деревенской округе нагулявшегося без присмотра борова Борьку в сарае, с полицаями сидел на краю заросшего высокой травою лесного болота. Дальше дороги не было. На часах было двенадцать. Но в Снежницах работа по обороне деревни все еще не прекращалась. Было слышен лязг гусениц от множества гусеничных машин и танков. Это немцы зарывали в землю за огородами свою материальную боевую часть.

На краю болота пели звонко ночные сверчки, заглушая любые шорохи вокруг и мешая слушать. Деревенские звуки и грохот танков и машин добавляли суеты.

"Когда они перестанут это делать?" - возмутился Серафим Кожуба. "Ни черта не слышно из болот!"

"Ты должен знать, как староста Серафим", ответил полицай Хлыст. "Немцы изначально трудолюбивые по происхождению. В комендатуре Когель тебя не просветил относительно немецкого работолюбия."

Серафим промолчал и не ответил на едкое замечание Хлыста. Он помнил, когда фрицы пришли в деревню этой зимой после прихода новой власти на селе. Тогда он мало кого знал. Прятался где-то до прихода немцев, как все они полицаи. Ему, местному и раскулаченному в прошлом Советской властью кулаку, пришлось доказывать лояльность свою немецкому оберполковнику и преданность, через предательство всех, кого Кожуба считал нужным сдать фашистам. Ему вот так, как им запросто немцы шнапс не наливали, и он это помнил и презирал сам теперешних своих за предательство подельников.

Становилось совсем темно. Здесь, на краю болота, было холодно и полно комаров да мошек. Они буквально зажирали местных деревенских полицейских. Они знали тоже своих врагов и ели их безжалостно.

Кожуба был умнее и хитрее остальных. Он нацепил комарник, а этих трех комаров с мошкой просто зажарил до смерти. Они еле отмахивались от надоедливых и кровососущих болотных насекомых. Их чёрные шинели полицейских не спасали от этого болотного гнуса.

"Да ты папаша шухера на селе навел!" - выпалил Дрыка.

— Ну, да — продолжил за него Прыщ — Немцам теперь тут не до смеха! — он рассмеялся — Вон как очконули и роют землю под своими танками.

— А ну заткнись! — прикрикнул на него Хлыст — Весело им! Нам летчика этого поймать надо! А то, чем будем получать доверие! Вон Серафим сдал своего партизана брата да этих двух баб и порядок!

— Слышь, Хлыст — полушепотом ему сказал Прыщ — Слышь, а немец тот летчик он откуда тут к нам тоже упал?

— С неба тугодум! — огрызнулся на Прыща Дрыка.

— Тебе то, какое до этого дело? — огрызнулся Хлыст — У тебя есть твоя Любка Дронина, вот и думай о ней пока можно.

— Да так просто интересно — ответил ему Прыщ — С какого аэродрома этот как его оберест Шенкер. Ишь, как немцы то своего поприветствовали. Даже шнапсу налили.

— Гляди-ка балбес, балбесом, а имя фрица летуна запомнил! — встрял в их разговор Кожуба — И о шнапсе помнит! Наверное, из-за шнапса и запомнил имя немца!

— Я те, че дурак совсем — возмутился Прыщ.

— Ладно, не обижайся Прыщ на старого человека, все путем — полушепотом сказал Кожуба — Заскочишь после этой охоты ко мне в хату, я тебе самогонки налью. За чудесную память.

Хлыст и Дрыка прыснули втихушку, над шуткой Кожубы. А Прыщ продолжал — Да, говорят его напарника тот, что в лесу русский крепко ощипал. Там же где-то он должен лежать со своим Мессером.

— Ага — добавил Дрыка — Или порознь. Рука вон там, другая вон там, а ноги вообще может быть в реке — он головой показывал по сторонам — Я слышал, его самолет в куски разорвало взрывом.

Полицаи заржали как кони, заглушая своим диким придурковатым хохотом звуки разголосившихся на краю волчьего болота ночных сверчков.

— Тихо, уроды! — приказал Хлыст и обратился к Серафиму Кожубе с вопросом — Этот твой подопечный Всеволод Артюхов так сбежал — сказал Хлыст — Сбежал со своим малолетним негодяем сынишкой. В лес убежал к партизанам. Убежал вместе с рыбой. Надо было сдать его в комендатуру. Мы пришли за ними, их дома след простыл.

— Надо было их ловить у реки — сказал Кожуба Хлысту. Он смотрел в сторону болота и леса, сидя в зарослях на болотной коряге — Вот они и скрылись, обойдя деревню стороной по берегу и ушли к партизанам в лес. Теперь там и останутся. Всему вас нужно учить, идиоты.

— Но ты, полегче, старик! — возмутился Хлыст — Полегче с нами, а то...

А то что! — Серафим направил ствол на полицая Хлыста. Те наставили карабины на него.

— Профукали — сказал уже более спокойно Кожуба старший, опуская двустволку к земле — Я все методично готовил, а они профукали. Надо было не Жабу искать, а брать этих двух рыбаков и брата с партизанами.

Жаба про них мне докладывал, как они рыбу не немцам, а в отряд партизан возили и дорогу к партизанам знали.

— Да, а что ты нам его своего брата и их тогда не сдал, когда они были у тебя дома! — продолжил Хлыст, опустив также карабин нападать на Серафима. Серафим опять молчал и смотрел в лес.

— Серафим, а ты случайно не знаешь туда дороги, а? — Спросил уже хидно Хлыст у Серафима Кожубы — Че родной партизан брателник не поведал? Он ведь не знал твою работу на два фронта? Смотри Кожуба, чуть что я тебя сдам в сельскую комендатуру самому Когелю. Лично сдам, понял!

— Заткнись Хлыст! — отпарировал ему грубо Кожуба — У меня против тебя тоже кое-что найдется! Про твои дела с тем немецким фельдфебелем.

— Ладно, Серафим — уже пошел на попятную, и тихо, и спокойно ответил полицай искоса и злобно посмотрев на Кожубу — Забыли.

— Забыли — ему ответил Серафим, заметив его взгляд. Он знал, что Хлыст не такой дурак, как его напарники и злопамятная дрянь. Он не упустит шанса отплатить ему если, что. Да и так, чтобы спасти свою перед немцами шкуру. Наверняка уже подумывал, как бы оказаться круче других верхом на коне.

— Ну, вы че, мужики! — встрял между ними Дрыка — Вы кончайте перепалку то.

— Заткнись ты тоже урод! — прикрикнул на него Серафим — И смотри в оба туда на болото! Надо было самому все мне организовывать, а не доверять

еще кому-то! Одни уроды! — Серафим посмотрел в лес и заметил какое-то движение среди сосенок и березок в самой топи.

— Тихо! — он скомандовал полицаям.

***

Сергей Аниканов не мог найти себе покоя. Ему мерещился его боевой друг Арсентьев Дмитрий. Он не мог поверить в его смерть. Он считал его живым, там на тех болотах в том лесу, куда он упал с парашютом.

Он не мог спокойно объяснить сыну полка Ваську, куда подевался его любимый друг дядя Дима. Почему? Да как? И хотя мальчишка знал, не понаслышке, что такое война. Мальчишка, потерявший своих родителей и всех родственников в своем селении и, видел, как чуть ли не ежедневно, гибли летчики их полка в боях над Белоруссией. Но не мог объяснить прямо причину исчезновения Дмитрия Арсентьева совсем еще юному Ваську. Он врал ему, и от этого Аниканову было плохо. Он ворочался на койке в полевой аэродромной замаскированной фронтовой землянке.

Он испугался причинить боль ребенку и сказал, что дядя Дима скоро прилетит, у него особое секретное задание. Когда он подбежал после того полета к нему у полевой землянки и спросил недвусмысленно где дядя Дима. И он солгал. Солгал машинально. Но так получилось и может даже к лучшему. Неизвестно как отреагировал бы на это Васек. Он был совсем еще ребенок. Но так продолжаться долго не могло. Если Димка не найдется при освобождении деревни, то придется сказать пацаненку о его гибели, в конце концов. Все конечно можно списать на войну, но сердце ребенка. Он не смог бы смотреть спокойно на слезы и плач ребенка. Они стали Ваську здесь самыми близкими и родными людьми в их летнем военном полку.

Он чувствовал всем своим нутром, что Дмитрий живой. Что он где-то там на тех лесных болтах. Глубоко в самом лесу. Раненый, ...

но живой. Но он не мог ему сейчас никак помочь. И это не давало покоя Сергею. Он ворочался без конца с боку на бок и не мог уснуть.

— Димка! — Сергей произнес тихо, чтобы никого не разбудить из летнего состава, про себя в отчаянии вслух — Где же ты друг? Найду ли я тебя, когда отобьем эту деревню? Что я скажу твоему другу Ваську? С кем он будет играть в футбол!

Вскоре навалившаяся все же усталость и переживания быстро овладели Сергеем, и он отключился почти мгновенно думая, что завтра скажет сыну полка Ваську их такому же боевому, как и они с Димкой близкому другу.

В логове болотной волчицы

Дикий звериный вой прокатился над болотом и полицай во главе с Серафимом Кожубоем вздрогнули. Он заглушил даже звуки сверчков и звуки немецкой техники в деревне.

Полицаи буквально подлетели с места от жуткого на весь болотный, лес волчьего воя. Они вскинули свои карабины и пригнулись в бурьян, пряча головы в черных кепках полицаев. У самой кромки болотной топи они всматривались в темный в ночи лес и ждали увидеть совсем не то, что увидели.

Тень метнулась между деревьями. Черная похожая на волка тень. Она пронеслась прямо по топи слева на право, от дерева к дереву и нырнула в береговой бурьян в стороне от тех, кто сидел в засаде. Казалось, она решила обойти тех, кто сидел у кромки болота. И напасть на них с тыла.

Кожуба вскинул двустволку и соскочил с места. За ним все полицаи, включая Хлыста. Раздались выстрелы по освещенному Луной бурьяну.

Они бросились вдогонку за тенью, уже забыв, зачем здесь сидели.

Это был волк. Крупный довольно волк. Он несся в бурьяне, виляя из стороны, в сторону уводя нежеланных гостей от своего логова.

Где-то вдалеке всполохами от разрывов снарядов и бомб полыхал горизонт. Где-то там западнее села и, куда бежал серый большой волк, была фронтовая линия противостояния немцев и русских.

Кожуба и полицаи, останавливаясь, стреляли по виляющему большому серому в темноте волку. Они стреляли по мелькающей с шумом в траве, мчащейся от них и удаляющейся тени.

Они отстреляв почти все свои патроны остановились и потеряли того кого преследовали.

— Ублюдок серый! — выругался Серафим — Вот дерьмо!

— Какого черта мы за ним погнались?! — возмутился, глядя на Серафима, полицай Хлыст — Какого, черта ты нас сюда пригнал Кожуба?! — Хлыст

Он раздражался: "Зачем мы погнались за этим волком?! Зачем подняли такой шум?!"

Сергей сам не мог объяснить это. Кто-то схватил его за руку, и он стал бежать по ухабам и кочкам. А они все рванули за ним. Возможно, темнота и холод ночи. Может быть, просто напряжение от долгого ожидания, но Сергей вдруг сам по себе оторвался от места в зарослях и понесся, стреляя, задерживаясь у прибрежных кочек перед странным зверем, увлекая остальных за собой. Он рассчитывал увидеть советского летчика, а тут вдруг появился этот крупный волк. Волк прямо из болотной топи. Прямо из этого стоящего на болоте леса.

Хозяин негодовал. Он подскочил к Сергею и схватил его за грудки.

— Ты испортил всю операцию, дурак старый! Что на тебя нашло?! — Хозяин вцепился, почти не в горло Сергею, и тот оттолкнул хозяина от себя, и хозяин полетел на землю.

— К черту! — завопил он, падая под ноги своих подчиненных полицейских Дмитрия и Ивана. Он вскочил на ноги, но получил в рожу кулаком и отлетел снова к ногам Дмитрия и Ивана.

— Не касайся меня, дерьмо собачье! — рыкнул староста деревни Сергей.

— Ты старый ублюдок! — завопил хозяин и выхватил немецкий вальтер из кармана черной шинели.

Сергей, видать, вскинул свое двуствольное ружье, но опоздал на мгновение, и это стоило ему жизни.

Раздались пистолетные звонкие выстрелы в темноте ночи, и Сергей упал в высокий бурьян, уронив свое охотничье ружье. Хозяин выстрелил в Сергея еще несколько раз и плюнул в его лежащее в бурьяне труп.

Полицаи Прыщ и Дрыка онемели от шока и смотрели то на мертвого Серафима, то на своего кореша Хлыста.

— Вот и все чертов ублюдок! — крикнул Хлыст, смотря на лежащего в бурьяне Серафима — Вот и все старая развалина! Туда тебе и дорога!

— Хлыст! — пораженные, такой развязкой промямлил Дрыка — На хрена ты его, а!

— Ты зачем его уделал! — промычал Прыщ, отступая за спину Дрыке.

— Много на себя последнее время брал, козлина! — ругался, уже успокаиваясь, Хлыст — Угрожал еще мне! Пугал Когелем, старый ублюдок!

Так они стояли какое-то время, над трупом старосты деревни обсуждая бросить его прямо здесь в темноте на съедение комарам и этому волку или все же оттащить в деревню и подбросить его к его дому. Было уже два часа ночи. И они пошли назад в Снежницы по своим домам. А над ними на возвышенности, в темноте сверкая желтыми, как сама луна глазами стояла серая большая волчица. Она смотрела на уходящих троих полицаев и провожала их своим волчьим взором хищных глаз. И когда они исчезли из ее вида, она спустилась быстро с косогора назад в береговой бурьян и подошла к мертвому, лежащему здесь старосте Серафиму Кожубе. Она встала над его остывающим в траве трупом и завыла снова на Луну. Волчица отгрызла у него обе руки и лицо и тут же обглодала их. Затем отгрызла обе ноги и вспорола клыками живот, вытаскивая из толстого старосты брюха кишки, разбрасывая по траве вокруг и вкушая запах льющейся в береговой бурьян еще теплой крови.

Ее черная тень смотрел по-прежнему туда, куда ушли полицаи. Она охраняла свою серую хозяйку. Охраняла до той поры, пока та не насытится человеческой кровью и человеческим мясом.

В лагере партизан, который располагался в глубине леса на противоположной стороне деревни от реки Березины и Волчьего хутора, а также болот, было достаточно людно. Здесь собралось множество вооруженных людей. Каждый был одет по-своему. Однако чаще всего можно было увидеть военную форму. Здесь были как армейские пехотинцы, так и обычные деревенские тулупы. Также здесь были заметны потертые и помятые порядком солдатские шинели.

Наступило раннее утро, около девяти часов уже стало достаточно светло. Горели костры, вокруг которых сидели люди. Кто-то просто сидел и смотрел на горящий огонь в костре. Кто-то готовил жареное мясо или варил уху. Здесь же сидел Всеволод Артюхов вместе со своим сыном. Всеволод, как опытный охотник и рыбак, понял, что пришло время бежать из Снежницы к партизанам, и он был прав. Если бы они затянули, то все могло бы кончиться плохо.

Они сбежали из своей деревни, и, возможно, вовремя. Увезя с собой пойманную рыбу и мясо с ночной охоты, они поспешили без задержек к партизанскому отряду. Немцы не успели их схватить. Они знали, что за ними уже следили полицейские. И вот настал момент, когда нужно было делать ноги, и они тихо ушли из Снежницы, взяв с собой охотничьи ружья и припасы для себя и отряда.

Всеволод и его сын Павел теперь находились среди своих товарищей, а также готовились к захвату своей родной деревни. Отряд, в котором они состояли, готовился к штурму Снежницы и нападению на немцев. Согласно командованию Советской армии, они вместе со специально выделенной для этого военной частью должны были скоординированно напасть со стороны леса на Снежницы и отбить ее от врагов. Через Снежницы будет осуществлено окружение противника по остальным белорусским хуторам и селам, а затем его взятие в кольцо. Там уже за самой деревней было дано приказание

закрыть и окружить тех немцев, которые останутся и не успеют выскочить из клещей. Для этого и готовился партизанский отряд. Было заброшено с воздуха дополнительное оружие. Даже маленькие пушки по прозвищу «Прощай Родина». Прямо в белорусские леса и на голову партизан. И очень даже кстати. Им как раз не хватало артиллерии.

И вот их свой партизанский отряд готовился к боевой операции.

В отряде было много своих селян. Большая часть была молодые. Некоторые были целыми семьями. Еще задолго до них обоих Артюховых прибывших в отряд. Некоторые прибыли сюда еще с приходом немцев в деревню. Были здесь и солдаты окруженцы, оставшиеся в партизанском отряде и продолжающие драться ...

Агес и Агелла его две очень молодые лесные теперь жены сестры и подруги. Одна мать другая дочь и обе его. Его Фероля их общего мужа. И он там, в бане, имел их обеих всю ночь. Они занимались любовью всю ночь. И он отправился потом спать, когда все расступились перед ним сами. Все кто выл вместе с ним на стоящую в небе перед грозой Луну. Все в звериных шкурах волков. Они смотрели на него, как на своего. Смотрели своими желтыми горящими в ночи жаждой голода и убийства глазами. Все женщины и мужчины. Волки оборотни. Дети теперь его матери. Той матери леса.

Вскоре ударил проливной дождь. И он отправился спать сейчас один, измотанный обрядом перевоплощения и дикой неуправляемой страстной любовью. А волчицы обе убежали в лес. Убежали обе к лесной Богине. Оставив его в этой бане уставшего от слияния с ними и измотанного неудержимой любовью молодого обращенного волка. Он очнулся лежа на полу в облике человека и поплелся в большой тот же дом, из которого его сюда притащили для обряда и лунного волчьего секса.

— Дамы! — произнес Фероль вслух — Вот эти дамы! Что с ними делать! Пошалили с ним в бане и убежали в лес, за едой, наверное!

Он вспомнил, что сказала старшая Агелла. Что-то о завершении обряда. Обряда с ним. Что это еще не все. Что нужна еще кровь. Человеческая кровь. Кровь молодому волку. Жертвенная кровь и только тогда все.

Что-то творилось внутри его. Что-то там шевелилось и оживало, дикое и свирепое, но ему почему-то уже не казалось это теперь странным. Это казалось обычным теперь и обыденным. Казалось, что так и должно быть.

Фероль даже не понимал пока еще, что он уже не был теперь совсем человеком. И хотя он осознавал вполне реально, что что-то в нем сейчас не так, он все же не понимал до конца всего того, что произошло с ним,

и не мог теперь уже знать, что никогда не вернется к нормальной человеческой жизни. Что стал частью этого леса и этого болота как и его эта прекрасная лесная спасительница, и хозяйка этого большого старинного бревенчатого дома. Дома серого кровожадного волка.

Он был уже не человек. И уже думал не как человек, а по-своему, по дикому, и по-волчьи.

Он слышал, как шумел дождь за окном большого главного теперь его на этом болоте дома. Теперь его семейного дома. Дома молодого волка. Волка еще не попробовавшего человеческую кровь.

Он слышал, что творилось за окнами дома. Слышал даже в громком шуме дождя. Слышал своих теперь собратьев и сестер. Там в том лесу на самом болоте. Он понимал даже их на расстоянии. Он чувствовал каждого из них. Они все ждали новой охоты. Они ждали жертву. Каждый из них. Они сюда и пришли для этого. Для совершения обряда и крови.

Ими был наполнен сейчас в проливном дожде лес. Они все толпились на его окраине недалеко от самого берега болота. Они ждали и затаились в падающем с небес теплом летнем ливне. В шуме падающей теплой воды. В темноте предутреннего болотного леса.

Скоро. Очень скоро все случиться и произойдет. На болотах будет много поживы. Это сказала им их лесная мать, и они утолят долгий после зимней спячки голод.

Он был заключен в эту волчью стаю. Осталось за малым, вкусить человеческую кровь.

Фероль слышал голос. Голос лесной Богини. Теперь она его мать. Мать, которую он так ждал всю жизнь. Все свое детство. Она там была в лесу на болоте. Она его еще увидит, и он будет с ней и с этими двумя теперь волчицами. Он будет жить здесь в этом болотном сосновом и березовом лесу. Осталось немного. Осталось попробовать человеческую кровь.

Фероль бросился бегом, спрыгнув с широкого крыльца своего старого бревенчатого дома, и понесся в лес прыжками по болотным кочкам, прислушиваясь на ходу и нюхая носом воздух. Он был в родной теперь стихии. Стихии его леса.

Его позвала она его лесная мать. Его Богиня леса. И он снова бросился на ее призывный зов. Бросился в лес сквозь проливной ливень и сверкание молний под присмотром призрачных теней двух молодых волчиц, которые, следовали следом за ним по пятам, неотступно мелькая между сосен и берез. Мимо буреломов в болотистой топи.

Он снова достиг того островка на котором, было первое его перевоплощение в волка оборотня. Он снова был здесь возле поваленного

дерева и болотного кустарника. Среди высоких травянистых мокрых после ливня кочек. Среди вспененной грязи и воды.

Фероль упал между коней от острия боли, которая снова пронзила его всё тело. Он упал возле белого все изорванного и мокрого от дождя своего в прошлом парашюта летчика.

Он схватил его своими руками и прижал к голому человеческому телу, согнувшись от болевых спазмов, скручиваясь на глазах тех, кто стоял немного подальше от него среди берез и сосен болотного в проливном дожде леса. Под присмотром двух серых призрачных теней похожих на двух волчиц.

Он закричал от боли и его тело защелкало от ломки костей внутри и выворачивании мышц. Его в муках человеческий голос разносился по всем округе, постепенно сменяясь волчьим неистовым и голодным, жаждущим человеческой крови и плоти ревом.

***

Всеволод Артюхов беседовал у костра со своим сыном Павлом. Он сидел рядом с ним и еще несколькими партизанами у костра и вел с ним отцовский заботливый разговор про завтрашнее партизанское наступление на их деревню.

— Ты чтобы смотрел в оба и не отходил от меня во время боя ни на шаг — говорил он родному сыну Павлу — Понял меня?

Тот понимающе кивал мальчишеской молодой головой в ответ своему отцу и молчал. Сидя у костра уже в наступившей на лес, надвигающейся вечерней темноте.

Над ними стояла на небе Луна, и трещал у ног костер.

Они прижатые плечами плотно друг к другу потеснено другими партизанами смотрели на языки пламени, мечущегося в холодеющем воздухе окружающего людей леса.

Становилось заметно не по-летнему холодно. Видно перед дождем.

— Вот возьми — старший Артюхов дал сыну из угля вынутую запеченную картошку — Ешь, давай и вникай во все, что я тебе сейчас говорю. Завтра учить будет некому. Завтра немцев будем гнать из нашего села. Нам помогут наши войска. Завтра — он замолчал, про что-то думая и глядя на сына.

— Ну, давай отец учи, учи парня! — кто-то ответил, подзадорив Артюхова старшего — Он у тебя и так смышленый парень — сказал сидящий рядом с ними партизан, не знакомый Всеволоду — мы с ним уже и так провели беседу, пока ты отсутствовал. И поняли что парень что надо. Так что не бойся отец за него, не подведет.

— Подведет или нет, это мне решать — ответил недовольно Артюхов старший — А то, что говорю, должен слушать.

— Да понял я все отец! — возмущенно ответил Павел — Понял все. Все буду делать, как скажешь! Я не маленький уже!

Партизаны засмеялись и шутливо начали подначивать Павла и поддерживать его в споре с отцом.

— Ладно, хватит — ответил тихо Всеволод — Ни на шаг от меня и все — он повторил, глядя на своего почти уже взрослого сына, и замолчал, как и все, глядя на горящий яркий большой жаром пышущий костер.

В этот момент подошел односелянин с Артюховым Тимофей Кожуба. Брат младший убитого своими корешами полицаями теперь старосты Серафима Кожубы.

— Привет Всеволод — он поздоровался со старшим Артюховым — Как жизнь?

— Только держись — ответил ему Всеволод — Жену недавно схоронил в деревне. Прямо на глазах фрицев. А куда деваться раз они там стоят. Неприятно было везти ее перед этими тварями по всей деревне до кладбища, а куда денешься.

— Значит Глафира умерла? — сочувствующе вопросительно продолжил разговор Тимофей — Сочувствую тебе Всеволод. Жалко твою бабенку. Она у тебя болела долго, я знаю. Сочувствую.

— Да зиму перетянула, а летом вот померла — добавил Всеволод и замолчал, повесив голову и обнимая поникшего тоже сына

Тимофей Кожуба вытащил из кармана перед глазами других партизан армейскую железную фляжку с спиртом — Предлагаю назвать ее — произнес тихо он и протянул ее Всеволоду. Тот взял и молча, хлебнув из фляжки, отдал ее назад владельцу. Тимофей также приложился и тоже замолчал, глядя на то перед ними в темноте яркое пылающее пламя костра.

Артюхов достал из-за пазухи сумку с махоркой самосадом и листок рваной старой забалтывшейся газеты и скрутил самокрутку. Он подожег ее от горящего костра и закурил. Самосад распространился приятным ароматным запахом по кругу вокруг костра. Тимофей также достал, только уже сигареты. Трофейные немецкие. Он прислонил к себе вертикально автомат к ноге ППШ и тоже закурил.

— Неверится — сказал неожиданно снова Тимофей Кожуба — Неверится, что брат меня предал. Предал всех нас — он посмотрел на окружение людей и на старшего Артюхова — Мне сказали про это позже, когда его убили. Может даже теперь и к лучшему. Я даже не знаю, как бы сейчас себя повел бы, если бы с ним встретился. Даже стыдно перед своими товарищами Всеволод.

Он хотел понять, видимо, сочувствия от односельчанина и понимание в его лице. Но Всеволод Артюхов молчал и смотрел в костер.

— Не знаю Тимофей, что и сказать на это — ответил также неожиданно старший Артюхов — Война она многое обличает и преподносит много неожиданного. Я сам поражен случившимся и узнал об этом только здесь также как и ты.

— И я думаю сейчас о его жене Марии — ответил ему Тимофей Кожуба — Каково ей там перед селянами. А может она была с ним вместе, тогда я и ей этого не простью — сказал снова младший Кожуба.

— Не вини ее Тимофей — ответил ему Артюхов старший — Она и так уже наказана.

— Да я и не виню — ответил ему Тимофей Кожуба — Нам бы к завтрашнему в нашей деревне быть, а то дождь все испортит.

— А может и не испортит — ответил Всеволод Артюхов — Может, в самый раз и природа за нас — он в рифму ответил младшему Кожубе.