Пряжа судьбы

*

Сумерки спускались на славянское селище, укутывая плетни и срубы густой синевой, а над рекой уже стелился белёсый туман — верный знак, что духи вод пробуждаются и бродят по берегам, прислушиваясь к людским страхам. За тыном догорал долгий летний день, и воздух, ещё тёплый от дневного жара, понемногу остывал, отдавая запах свежескошенной травы, дымка от печей и горьковатого запаха полыни.

У маленького костра, сложенного из сухих берёзовых веток, тесно сбились ребятишки — кто на еловой шапке, кто прямо на мягкой траве, подстелив отцовский кожух. Их глаза, широко распахнутые в наступающей темноте, ловили каждый отблеск яркого пламени: казалось, в этих пляшущих искрах прячутся лесные духи и домовые, готовые выскочить и закружиться в веселом хороводе. Старшие дети прижимали к себе младших, чтобы те не вздрагивали от каждого ночного шороха — ведь в эту пору, когда день уступает место ночи, граница между мирами становится тоньше, и всякое слово звучит громче, а всякая сказка — правдивее.

Рядом, опершись на резной посох из корявой рябины, сидела смешная юродивая сказительница — её знали во всех окрестных деревнях.

Говорили, что подобрали Веду еще ребёнком в дремучем лесу, отбили у стаи волков. Так и поселилась она в небольшой избушке на окраине леса. Вечно скиталась по лесам и полям, разговаривала с ветром и птицами, а однажды целую ночь просидела на камне у лесного озера, слушая шёпот предков, разговаривая с ветром. Одежды её были залатаны и выцвели от дождей и солнца, но в глазах светился тот особый, нездешний свет — свет человека, знавшего больше, чем дозволено обычным смертным. На шее у неё висели простые обереги: медвежий клык, кусочек янтаря и медное колечко, скрученное в спираль — знак солнца, которому поклонялись ещё пращуры.

Странница тихо покачивалась в такт своим мыслям, а дети, затаив дыхание, ждали. В селище уже разошлись по избам: женщины пряли при свете лучин, мужчины проверяли запоры на воротах, помня, что в сумерках по дворам ходит полуночник, пугая нерасторопных. Но здесь, у костра, время будто замирало.

— Веда, расскажи про Купавушку, — прошептал самый смелый мальчик, теребя край рубахи.

— Да, про ту, которая ходит медведем по лесам и знает все тропы, — подхватила девочка с косичками, крепче прижимаясь к брату.

Странница улыбнулась, и её улыбка была не от мира сего — будто она видела не детей, а тени давно ушедших предков. Она подняла посох и слегка коснулась им углей — те вспыхнули ярче, отозвавшись на древний зов.

— Слушайте, ребятушки… Было это во времена, когда боги ещё ходили босиком по земле рядом с людьми, когда леса были старше гор, а реки помнили имена всех, кто когда-либо пил их воду…

И она начала свой рассказ — не просто сказку, а предание, в котором переплелись вера в силы природы, уважение к предкам и отголоски реальных обычаев древних славян: почитание Велеса как покровителя скота и магии, вера в тонкую грань между мирами в переходные часы суток, использование оберегов и сакральное значение огня, который не только грел, но и защищал от нечисти.

Пламя трепетало, отбрасывая длинные тени, и казалось, что вместе с детьми у костра сидят и духи леса, чтобы тоже послушать эту древнюю историю.

«В далёкие стародавние времена, когда леса были густы, а деревья закрывали кронами небо, реки пели свои тягучие песни голосами нежных русалок, а звезды слагали свои истории и запускали их по млечному пути в вечность, жила в заповедной стороне, скрытой от людских глаз за семью холмами и семью туманами, принцесса Купавушка, дочь самой Матушки Природы. Она берегла мир и покой Земли, и всё живое преклонялось перед наследницей трона, только мир духов не имеет плоть, лишь в ночь, когда луна стояла в зените, а звёзды, казалось, касались верхушек деревьев, Матушка-Природа собрала в свои ладони росу с лепестков диких трав, смешала её с дыханием ветра, теплом солнечных лучей и шёпотом древних дубов. И из этой живой, трепетной смеси рождалась дочка — Купава.

Глаза её были цвета утреннего неба, волосы струились, как золотистые нити лунного света, а кожа хранила прохладу родниковой воды. Лесные звери сбегались к ней, чтобы коснуться её руки, птицы умолкали, лишь бы послушать её тихий смех, а цветы раскрывали лепестки навстречу её шагу. Сама Природа рассказывала Купаве тайны, скрытые от людских ушей: как шепчутся травы перед грозой, о чём тоскует старый дуб и куда улетают журавли, когда небо становится серым. Купава была частью этого мира — его нежным, живым дыханием.

Лишь в день Ивана Купалы, когда закат окрашивал небо в багряные тона, Купава могла сохранить свое тело, навсегда покинув мир духов Древнего Леса. Словно струна, натянутая между землёй и небом, и в душе принцессы дрожала тоска, надежда, жажда свободы и чего то неведомого. Так и росла Купава год за годом в любви и заботе, в вечной волшебной сказке. Часто, сидя на берегу серебряного ручья, она слушала рассказы старого филина о мире людей: о том, как они поют песни у костров, как смеются и плачут, как любят и прощают. И чем больше слушала Купава, тем сильнее билось ее сердце. Душа молодой красавицы томилась и трепетала, рождая желание увидеть этот мир своими глазами.

Матушка Природа видела тоску дочери и предостерегала её:

— В мире людей жизнь иная. Там радость соседствует с болью, а любовь бывает горькой. Ты, дитя моё, рождена из самой сути природы — чистой, свободной, вечной. Людской мир может ранить твоё сердце.

Любопытство, сдерживаемое матерью прежде, зашевелилось в груди красавицы пуще прежнего. Купава подошла к самой границе леса — туда, где тени становились короче, а запах дыма от людских костров смешивался с ароматом хвои. И тогда она поняла: её сердце больше не может ждать, в этом году она скроется в мире людей, где жизнь горит ярко, как костёр в тёмную ночь.

Не сказав ни слова даже Ветру, что столько раз шептал ей сказки, Купава шагнула вперёд — сквозь завесу листвы, прочь от объятий Матушки Природы, навстречу неизведанному пути…»

Мужской хриплый смех испугал детишек. Из зарослей орешника вышел молодой охотник Радомир.

- Ай да сказками ты, мастерица, детям голову забивать.

Веда вздрогнула от знакомого голоса и поёжилась, словно от холодного ветра, и посмотрела на своего мучителя. Охотник был статен и могуч — косая сажень в плечах, руки крепкие, словно выкованные из железа. Высокий, широкоплечий, с гордой посадкой головы — он сразу притягивал взгляды. Его русые волосы были собраны сзади в тугую косу, лишь несколько прядей свободно падали на лоб. Лицо — будто высеченное из светлого камня: чёткие скулы, прямой взгляд, лёгкая тень бороды. В движениях — ни суеты, ни лишней резкости: только уверенность и точность. На поясе — нож в резных ножнах, на плече — лук, за спиной — тугой лук и колчан, да полный короб дичи.

Веда еще раз вздрогнула от вида крови. Радомир всегда двигался бесшумно, читал следы, как книгу, и никогда не возвращался без добычи. Для девушек в селении он был воплощением «красного молодца»: и статен, и смел, и правильный до мозга костей. Для старейшин — надёжной опорой и лучшим следопытом. Только для Веды он оставался вечным гонителем и насмешником. Именно Радомир тогда нашел ее умирающую в лесу, приволок в избу, бросил у печи.

А Когда Веда пришла в себя и посмотрела на него -охотник отшатнулся.

- Знать ведьма, глазищи зелёные огромные так и въедаются в душу. Убил бы гадину. Тьфу, нечисть.

Только потом Веда узнала, что решило её участь – предсказание волхвов. Брат его старший был смертельно болен, не вставал с кровати много лет, так и лежал бы овощем, пока не подсказали мудрые люди у волхвов совета исросить. Узнали, что спасти брата и вытащить из мира духов, сможет, лишь «лесная потеряшка».

Радомир еще , когда услышал предсказание – понял, что смерть брата близка, потому как случиться такому трудно. Да только предсказание сбылось: в тот же день нашел он лесную потерю. Отогрел, отмыл девку.

Можно ли было ее бабой назвать? Ни спереди, ни сзади, словно травинка лесная с горящими глазами. Сначала Веда пробовала кусаться и убегать, да от охотника не скроешься. Так и обженил он ее с чуркой недвижимой, своим братом Лелем.

Стала жить Веда в избушке у леса. Сначала даже смотреть на Леля не хотела, а потом привыкла, приняла свою долю, да и как ее не принять, когда Радомир, словно тень, так за ней следил постоянно. Разве реденько сбежит к детишкам поиграться, да сказки свои пересказать, ведь и самой ей было годков не много, совсем птичка-невеличка, чумазое личико.

Веда вскочила и попыталась улизнуть в лес, но Радомир ловко схватил ее за шиворот рубахи.

- Опять мужскую рубаху напялила. Вот и выросла, а ума не вынесла. Так и будешь вечно лесной юродивой числиться. Когда мне брата вылечишь? Я тебя третий год кормлю, ведьманку!

Радомир тащил ее к дому, ногой выбил дверь и тряхнул хорошенько непослушную сказительницу.

Веда попыталась его укусить за руку, но только получила по губам и заплакала, завыла протяжно:

"Ой, славяне-ведуны,

Силой древних чар полны!

Пусть горит огонь в груди —

Мир от тьмы убереги!

Ой, славяне-ведуны —

Дух земли и дух луны!

Сквозь века и сквозь года

Не померкнет никогда!"

В это самое время Лель застонал и заохал за печкой. Радомир бросил Веду в угол и, не разбирая дороги, ринулся к брату. Зажег лучину, обтер влажной холстинкой лицо и рот Леля, положил ему голову на грудь, прислушался к стуку сердца.

Знать правы волхвы, есть толк от этой ведьмы.

- С этого дня будешь с ним в одной кровати спать, согревать своими сказками, тело-то твое тьфу. Уж выросла, хватит краюшки даром грызть.

Вышел вон, хлопнув со всей силы дверью.

Веда тихонечко подползла к кровати Леля, взглянула на его бескровное синеватое лицо. В чем только жизнь держится? Сначала ей не то, что смотреть, жить с ним рядом было страшно, словно мертвяк за печкой лежит, а теперь пообвыклась, даже разговаривать с ним стала. Рассказывала о своей жизни, жаловалась на жестокость людей, говорила, о чем нашептывали ей деревья.

А теперь и спать вместе заставляют. Дак попробуй не послушайся, Радомир и прибить может, как птиц небесных.

Веда вспомнила, как первое время, воровала у охотника убитых зверюшек и возвращала их к жизни, да только проклятый Радомир что-то заподозрил и спровадил ее к жить к мужу, хоть ей тогда и десяти лет не было.

Перед глазами всплыл ужас первой брачной ночи с Лелем.

Свадебный пир в избе жениха затих, только никто не радовался, все сидели словно при покойнике. За окнами сгущалась тьма, и даже самые стойкие гости, до этого горланившие срамницкие песни, начали расходиться. Но прежде, чем оставить молодых наедине, родня должна была исполнить древний порядок.

Опочивальню устроили в подклете — холодном, низком помещении под жилой частью дома. Здесь, вдали от сквозняков и чужих глаз, готовили брачное ложе. Постельницы — опытные женщины из родни жениха — стелили перины и простыни из приданого невесты, клали под матрас ржаные снопы и поленья: чтобы род был крепким, а детей было много. По углам раскладывали ветви можжевельника и клали кочергу — от нечистой силы, что могла явиться в самую уязвимую минуту.

Веда, юная и бледная, стояла у порога, закутанная в свадебный наряд. Её косы расплели, волосы свободно легли на плечи — знак того, что она теперь не девица, а жена. В глазах её читался страх, но не перед мужем-чурочкой, а перед всем этим чужим, шумным людом, перед тяжестью нового статуса.

Жениха внес брат и положил на брачное ложе. Лель был красив и ужасен, лицо его казалось увядшим цветком от долгой болезни с темными глубокими кругами под глазами. Жених спал вечным сном. Раны его промыли, перевязали, но жизнь так и не желала возвращаться в его тело. Гости, и без того невеселые, теперь совсем притихли: брачная ночь — всегда испытание, а тут ещё девка мелкая да жених-мертвяк.

Проводы молодых превратились не в потеху, а в почтительный ритуал. Радомир трижды ударил кнутом по ложу — чтобы выгнать злых духов, словно случайно задев девку( для остраски). Посмотрел злобно на неё исподлобья и отошел. Женщины шептали обережные слова, крестили углы. Молодым подали курицу и хлеб — на плодовитость и достаток.

И вышли гости, оставив Веду одну одинёшеньки у постели жениха. У печки тяжелыми шагами мерил избушку Радомир, коли откажется -прибить не жалко: им спасена - им и убита будет. Дрожащими руками сняла Веда с мужа сапоги — знак покорности и готовности служить. Потом она опустилась на колени и тихо спросила позволения не ложиться рядом. Радомир, собрав последние силы, пихнул ее на брата, злобно зыркнув из-под густых бровей.

Когда дверь наконец закрыли, в подклете повисла тишина, нарушаемая только треском лучины. Веда осторожно присела на край постели. Она не знала, чего ждать: ей ничего не рассказывали, о том, что делать этой ночью. Но сейчас перед ней был не грозный муж, а упелёнанная кукла. Её плечи вздрагивали от каждого шороха. Страшно было – вдруг он умрет совсем, полностью, тогда Радомир с неё шкуру спустит.

Она попытался улыбнуться мужу, но улыбка вышла кривой.

— Прости, — прошептал Веда, глядя в темноту, будто стыдясь своих страхов. — Я хотела бы помочь, но ты не птичка и не зверушка-силы моей теперь не хватит.

Живой труп ничего не ответил, а невеста отодвинулась на край ложа, свернулась калачиком и заснула.

Утром проснулась с пением первых птиц, накрыла плечи Леля своим платком, подложила деревянную чурку под его голову, чтобы ему было легче дышать. И в этой тишине, среди оберегов и ржаных снопов, их первая ночь стала не обрядом свершения, а обрядом заботы.

А потом бежала в лес, неслась со всех ног, в надежде скрыться от Радомира, да ничего не получилось. Поймали, за волосы притащили, к кровати мужа бросили. Так и зажила Веда с тех под строгим приглядом Радомира.

Запертая в избушке девушка шептала Лелю сказки, кои помнила с детства, чтобы не было скучно. А он, слушая её голос, пока не проваливался в тяжёлый, но уже не такой мучительный и мертвый сон. Дух его постепенно оживал, возвращаемый к жизни маленькой ведуньей.

Сейчас в избе повисла мертвая тишина. Веда тихонечко опустилась на край кровати, не решаясь коснуться Леля. Тонкая ткань ее рубашки казалась нелепой в этой комнате, пропахшей травами и кровью. Веда провела рукой по груди Леля, здесь темнело пятно — след стрелы, когда-то пущенной из леса врагами. Много лет назад он, говорят, сражался с врагами, да стрела настигла его грудь, проскочив рядом с сердцем, не разрешая ему жить или умереть. Так и мыкался Лель с тех пор между небом и землей -недвижимый, еще и кровью харкающий.

Вдруг тело мужа дернулось, и он еле слышно прошептал:

— Не смотри так, Веда.

Она схватила его руку, холодную, почти безжизненную, и прижала к своей щеке.

— Так ты ожил, — прошептала она, и голос её дрожал. — Ты вернулся?

Лель слабо улыбнулся, и эта улыбка обожгла её сильнее холодного ветра. В ней было столько нежности, столько сожаления, что Веда почувствовала, как внутри что-то ломается и тут же срастается заново.

— Я не хочу, чтобы ты запомнила нашу ночь так, — хрипел он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Хочу, чтобы ты знала, как я слушаю тебя днем, любуюсь ночами, и , глядя на тебя, бьется где-то в горле мое сердце! Спасибо, Веда! Спасибо, что ты рядом.

Веда слушала Леля, поглаживая его тонкие пальцы, согревая их в своих ладонях, и чувствовала, как страх отступает. Его слова были крепче любых клятв, теплее любого одеяла. Они сплетались вокруг них невидимым коконом, защищая от холода, тьмы и даже Радомира.

Когда силы почти оставили его, он вдруг прошептал, так слабо, что она едва почувствовала движение воздуха.

— Останься со мной. Просто будь рядом. Этого пока хватит.

И потерял сознание, а она осталась. Укрыла его своим телом. Пусть сила Земли поможет Лелю.

Ночь тянулась медленно, растворяя границы между «до» и «после». Где-то за окном пели соловьи, шумел ветер, а в комнате рождалось что-то новое — не страсть, не желание, а глубокое, пронзительное чувство, которое крепче любых клятв. Любовь, выросшая в тишине, которая пробилась между страхом и болью, оттого ставшая только чище и сильнее.

Веда задумалась, толи вспоминая что-то, толи придумывая. Слова ее уносили Леля в мир лесных духов:

"В самом сердце древнего леса, где деревья и по сей день шепчут друг другу тайны веков, спит Купававушка — дух леса. Её платье соткано из лунного света и лепестков ночных цветов, а в волосах звенят серебряные колокольчики, когда она скользит между стволами. Купава оберегает лес: будит спящие семена, лечит раненых зверей и поёт колыбельные ветру, чтобы тот не срывал с деревьев последние листья в студёные ночи, не превращался в людоеда, который сжирает целые селенья.

Был у Купавы один таинственный ритуал: каждую ночь она ненадолго покидала свои лесные владения, чтобы встретиться с духом Ветра, с которым была обвенчена много веков назад. Каждый день он ждал её на опушке, там, где лес встречался с бескрайним полем, там, где люди беспечно устраивали свои игрища у воды, выбрасывая венки под покровом ночи, и с визгом убегающие от своей судьбы. Ветер смотрел на людей и был безутешен в разлуке — день за днём он носился над лугами, гнал облака и вздыхал в кронах деревьев, мечтая лишь об одном: снова увидеть сбежавшую Купаву, обнять ее, шептать сказки Земли-матушки.

Он не мог войти в мир людей в обличии духа, облака слишком крепко держали его за ноги, чтобы отпстить его навсегда, да и сама магия леса не желала терять его порывистой силы. Поэтому Ветер застывал вечерами в трубах домов, становясь тихим у лесного пруда, почти неслышным, будто боялся спугнуть мгновение встречи. А Купава, едва почувствовав его присутствие, выбегала из тени деревьев, и её платье вспыхивало в лунном свете, словно сотканное из звёздной пыли.

Они не могли быть вместе надолго: Купаве нужно было возвращаться к своему заточению, да следить, чтобы корни деревьев не пересохли, чтобы звери не заблудились в тумане, чтобы лес продолжал жить. А Ветер должен был мчаться дальше, разносить пыльцу, гнать дождевые тучи и будить рассвет. Но каждую ночь, перед первыми лучами солнца, они находили эти драгоценные мгновения у реки. Купава касалась прозрачных струй ветра, а он осторожно обволакивал её, стараясь запомнить этот тихий свет, этот запах хвои и лесных трав.

Иногда Ветер спрашивал: «Почему мы не можем быть вместе? Почему судьба не пускает меня к тебе? » И Купава улыбалась, гладя воздух, словно это была живая ткань: «Потому что ты —великое движение, дарующее жизнь. Если ты смолкнешь, став мужем, деревья сорвутся с корней, ручьи унесутся прочь, а птицы потеряют свои гнёзда. Ты нужен миру за пределами леса, а я — внутри. Но мы всё равно связаны: ты приносишь мне запахи дальних земель, рассказываешь о морях и горах, а я дарю тебе тишину, которую ты так редко слышишь».

И Ветер смирялся, понимая, что их любовь — это не объятия, а шёпот на границе миров. Он приносил Купаве сказки из далеких стран и лепестки, застрявшие в его потоках, а она дарила ему тишину и лунный свет, который он уносил с собой, чтобы согревать холодные ночи вдали от леса.

Шли годы, но ничего не менялось: каждую ночь Ветер ждал на опушке, и каждый раз, когда появлялась Купава, его сердце замирало от счастья и печали одновременно. Лес продолжал жить, звери росли, деревья тянулись к небу — и всё это благодаря той гармонии, которую поддерживали Купава и Ветер, разделяя мир на две половины и соединяя их в своём тихом ожидании.

Говорят, что до сих пор, если найти опушку старого леса у озера, можно услышать лёгкий звон серебряных колокольчиков и почувствовать, как воздух становится теплее — это Купава спешит навстречу своему вечному, безутешному Ветру, чтобы подарить ему ещё одну ночь, полную света и шёпота. "

Веда досказала свою историю со слезами на глазах, иногда ей казалось, что эти сказки живые, что их герои все еще скрываются в чаще леса или за избушкой.

Под утро дыхание Леля выровнялось, а на губах появилась лёгкая улыбка. Веда, не размыкая объятий, открыла глаза, зная: их первая брачная ночь уже свершилась, Матушка Природа их благословила, тихонечко встала и выскользнула в объятия леса и ветра.

Радомир сидел на берегу лесного озера и ждал. Эта мелкая тварь сегодня снова убежит в глушь, нужно успеть ее подкараулить.

Вдруг вода всколыхнулась, затрепетала, и из глубин её вынырнула русалка. Словно сотканная из утреннего тумана, росы на травах и шёпота ветра, она была прекрасна и необычна. Волосы её напоминали золотистые колосья, глаза были глубоки, как лесные озёра, а кожа — нежна, будто лепестки диких цветов.

Над лесом разлился алый рассвет, словно румянец на щеках Радомира. Он не мог отвести своих глаз от красавицы. Солнце поднималось выше, освещая гладь озера в нежно розовый и золотистый цвета. Лёгкий ветерок едва шевелил листву прибрежных ив, а воздух был напоён ароматом луговых трав и свежести воды.

Веда пришла к озеру, чтобы побыть наедине с собой и смыть ночную усталость, силы ее иссякли. Она медленно сняла грязные лохмотья, оставшись в тонкой сорочке, и ступила босыми ногами на прохладные камни. Вода манила, шептала, звала окунуться в свою прохладную глубину. Девушка сделала осторожный шаг, потом ещё один — и вскоре уже плыла, плавно рассекая воду, словно становясь частью этого тихого, волшебного вечера.

А неподалёку, укрывшись за густой зарослью орешника, стоял Радомир. Он вовсе не хотел подсматривать — но ноги стояли как вкопанные, а глаза не отрывались от Веды. Юродивая, страшная пигалица, которую он нашел в лесу, превратилась в красавицу. В ней было столько лёгкости и чистоты, что казалось, будто Веда не плывёт, а танцует на воде. Её движения были неторопливыми, почти невесомыми, а смех, тихий и звонкий, как перезвон колокольчиков, разносился над озером и проникал прямо в сердце.

Радомир чувствовал себя неловко: ему хотелось спрятаться, чтобы его не заметила эта ведьма, но в то же время он не мог заставить себя уйти. Он стоял, сжав в руках лук, и думал, что лучшее сейчас – убить Веду и избавиться от страшного наваждения. Разве не её он растил, ловил, подкладывал под брата? Первые лучи солнца играли в мокрых волосах русалки, вода стекала с её рук, а она , колдунья, запрокидывала голову и смотрела на небо, будто хотела поймать падающую звезду.

Когда Веда вышла на берег и накинула на плечи рубаху, Радомир поспешно отступил глубже в тень, стараясь не хрустнуть веткой. Он видел, как она села на траву, подтянув колени, и стала смотреть на закат, словно ждала чего то — или кого то, как снова разговаривала с травинками и букашками, как давала наставления заре. И тогда он понял: ему хочется не просто наблюдать, а сжать в объятиях эту пигалицу, заговорить её, рассказать, как он ошибался, как не разглядел в ней красавицу. Но страх и совесть остановили его - она же жена брата.

Веда будто почувствовала чей то взгляд — она чуть повернула голову в сторону зарослей, прищурилась, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Радомир замер, затаив дыхание. А вдруг она заметила его и улыбнулась именно ему? Ничего не боялся смелый охотник, а теперь попятился от страха, липкого и холодного. Эта ее улыбка обжигала его сильнее любого солнца, уничтожая последние капли приличия.

"Ведьма! Ведьма! Хочет с братом рассорить.." - неслось в его голове ...

Он так и не вышел из укрытия в тот вечер. Просто простоял до вечера у озера, впитывая этот миг, а потом тихо ушёл, унося с собой образ Веды, сливающейся с закатом, и ощущение чего-то очень важного, едва уловимого, похожего на самое первое и ужасное прикосновение любви.

А вечером Радомир узнал, что брат ожил, и душу его окатила не радость, а боль , тягучая и скользкая.

*

После пробуждения в глухой избушке, укрытой лесом от бурь и чужих глаз, рождалась странная семья ведуньи и полудохлика. Весть о выздоровлении Леля быстро пронеслась по всем домам и окрестным селам, а вместе с нее и и пришла слава к Веде. Люди стали идти к знахарке со всей округе, кто со своими болячками, кто с горестями, и разносилась весть о великой силе знахарки. А эта смешная и неуклюжая девчонка успевала каждого утешить, раны залечить, да еще наговоры волшебные сказать, что от разных бед спасают. Говорили, что она слышит шёпот трав и видит то, что скрыто от других в сердцах людей.

Её муж, Лель, лежал, как прежде: взгляд его часто останавливался на Веде, а тело все еще было сковало невидимой цепью. Он часто не отвечал на слова, не чувствовал ни тепла очага, ни прикосновений Лады, только ее дыхание на губах и сказки скрашивали существование болезного, сдлвно духи так и не отпустили его душу..

Дни сменялись ночами, а Веда не отходила от мужа. Она заваривала настои из зверобоя и чабреца, шептала над водой заветные слова, которые помнила с детства, и каждый вечер расчёсывала Лелю золотистые кудри гребнем из берёзы — так она делала каждый вечер, когда толпы людей рассыпались по своим избушкам .

Веда разговаривала с ним, будто он мог понять её душу: рассказывала о том, как ветер играет в кронах сосен, как в лесу созревают ягоды, как солнце ложится на крышу дома золотистым покрывалом. Иногда ей казалось, что в его глазах мелькает тень любви и жизни, но потом взгляд снова становился пустым.

Брат Леля сначала приходил часто, чтобы узнать, есть ли надежда на полное выздоровление. Он понуро стоял у порога и спрашивал: «Может, нужна какая помощь или нужно отвести его к озеру, где вода исцеляет? » Но Веда качала головой: «Исцеление не в чужих делах, а в терпении и любви. А любовь — это труд в этом и другом мире».

Радомир подолгу смотрел на Веду, тяжело дышал и исчезал в ночи, однако, на утро появлялся снова. День за днем молча наблюдал, как Веда растирает мужу ноги и руки, чтобы в них вернулось тепло, как она укладывает его спать, напевая старую колыбельную.

Потом , словно по привычке , помогал: колол дрова, носил воду, чинил покосившуюся огородь. Однажды, когда Веда уронила кувшин с отваром и осколки разлетелись по полу, он первым бросился убирать, а она, уставшая до дрожи, опустилась на лавку и закрыла лицо руками. Радомир замер, глядя на её опущенные плечи, на тонкие пальцы, покрытые мелкими порезами от работы с травами, и снова увидел за лесной юродивой , которую отобрал у леса, красавицу, понял, сколько сил она отдаёт этому безмолвному лечению, такому далекому от её души. В этом была его вина!

Он стал замечать мелочи, которые раньше ускользали от него. Когда Веда улыбается, словно рассвет окрашивает небо в розовые тона. Когда она разговаривает с лесом, будто он ей отвечает. В её глазах, несмотря на усталость, не гасло упрямое пламя веры в то, что завтра солнце вернётся и будет новый день. Постепенно восхищение переростало в нечто большее. Радомир все чаще ловил себя на том, что ищет повод задержаться в её доме, что прислушивается к её тихим словам, что хочет защитить её от тяжести, которую она так гордо несёт одна.

Потом ловил себя на дурных мыслях и убегал в лес, безжалостно убивая зверушек, будто они были в чем-то виноваты.

Однажды ночью, когда луна висела над лесом, словно серебряный щит, Веда вышла во двор, чтобы набрать росы для нового настоя. Радомир теперь каждый день караулил под окном брата, он тихо последовал за ней. Они шли рядом, глядя, как туман стелется по траве, и Веда вдруг спросила: «Иногда мне кажется, что ты держишь меня , как пленницу., потому что сам в плену. А если я однажды исчезну? » Радомир знал, что это будет для него и брата смертью. Он просто шагнул ближе и тихо произнёс: «Тогда я буду искать тебя вечно. Где бы ты не пряталась, я буду стоять рядом».

Он взял ее руки и поцеловал, а Веда задрожала, толи от страха или холода, толи от догадки.

В тот момент между ними пробежала искра, которую оба почувствовали, но не посмели схватить ее за хвост, ведь за их спинами была боль другого человека. Веда тихо кивнула, а Радомир понял, что влюбился не в образ, не в красоту, что увидел у озера, а в её волшебную душу, в её преданность, в ту силу, которая бойко, кусаясь и крича, сражалась за жизни людей и духов.

А наутро случилось чудо. Лель, который столько дней молчал, вдруг тихо позвал: «Брат…» Радомир бросилась к нему, и слёзы брызнули из его глаз. Они не были прежними — путь к полному исцелению братьев был долог, — но взгляд Леля снова стал ясным, и он протянул свои руки к Веде.

Девушка села рядышком, погладила мужа по спине и волосам и улыбнулась, светлой и милой улыбкой, такой нежности Радомир никогда не видел для себя, хотя именно он спас ее, кормил и помогал. Да, раньше он был с ней строг, но именно его забота взрастила в ней невероятную красоту. Все чаще он думал о той далекой встрече в лесу, когда ее тело лежало в объятиях трав, а звери грели худенькую Веду. Можно ли это было назвать спасением, или он просто отобрал дитя леса и заставил ее быть женой почти мертвого брата.

Радомир стоял в дверях, наблюдая за Ведой и Лелем, и сердце его сжималось от счастья за них и от тихой грусти за себя. Он не ждал награды за свои дела, не искал места рядом с Ведой там, где его не звали. Но теперь он знал: его любовь будет такой же тихой и верной, как её забота. Он останется рядом, не как соперник, а как опора, готовый в любой момент подставить плечо и напомнить, что она не одна.

И в этом тихом служении, в уважении к её выбору и в готовности быть рядом, даже если его чувства останутся без ответа, и заключалась его собственная сила — такая же настоящая, как магия её трав и шёпота леса.

Но чтобы не сорваться и не накинуться на тайную любовь, нужно было найти себе утешение - жениться. Его вес в селении, значимость да и взраст позволяли сделать правильный выбор, и Радомир нашел тихую сиротку с бледны как у Леля лицом и длинными золотыми косами, такую, что напоминала Веду, стала тенью его запретного желания.

Свадьба прошла быстро и тихо, словно ее и не было, словно они уже прожили вечность. Так и побежали дни в домиках по соседству, где мучались сердца двух братев, любимой и ее тени.

*

Зажило глухое славянское селение своей жизнью, спряталось от непрошеных гостей за лесами и оврагами, обнесёнными частоколом от диких зверей и лихих людей. Радомир скоро стал главным, потому как был силён и ловок, славился на всю округу как лучший охотник: ни один зверь не уходил от его стрелы, ни одна тропа не была ему незнакома. А жена его — Любава — дивной красоты девушка: косы до пояса, глаза ясные, словно утреннее небо, а улыбка могла растопить даже самый крепкий лёд. Вся деревня любовалась этой парой, шептались, что сама богиня Лада благословила их союз. Только Радомир скрывал ото всех и даже от себя тайну своего сердца, которая каждый вечер гнала его в гости к брату.

Лель давно оправился, только ноги всё ещё не желали слушаться. С утра до вечера он сидел на завалинке да мастерил безделушки: свистульки для деток, которых видимо; невидимо собиралось к вечерним посиделкам, да гребней для местных баб, что так и сновали со своими вопросами к его женушке. Веда превратилась из оборванной дикарки в ладную девку с золотыми, как солнце, кудрями, зелёными, как море, глазами, огромными, словно озёра, и глубокими, потому что утягивали на своё дно сердца всех парней селения. Как ни пыталась закутаться в лохмотья Веда, а все мужчины рано или поздно тосковали по ней, видели во сне её очертания и грезили лесной колдуньей до самого утра.

Лель всё видел, чувствовал, но что он, безногая чурка, мог сделать, только ревновать и вздыхать вечерами. Ночами прекрасная Веда сбрасывала свою ветхую одежонку и прижималась к телу Леля. И трепетала душа болезного, билась, как птица в клетке, что хочет вырваться наружу, почувствовать радость живых людей. Веда сладко дремала на его плече, опутав его своими золотыми нитями, но мёртвое не спешило возвращаться. Оттого его в селе и не считали за мужика и соперника, разве что брата Радомира боялись. К тому же раны Леля все еще гноились, и хоть жена отпаивала его отварами и накладывала целебные травы, ноги превращались в чёрные обрубки. Он жил без права обладания, навсегда лишившись возможности быть с любимой женщиной. Всё чаще сидел на лавке у окна, смотрел, как день сменяет ночь, и сжимал кулаки от бессильной ярости. Ему казалось, что он стал обузой для жены, тенью прежнего себя, сетью для любви.

Веда не отвернулась от мужа, всё смеялась, утешала его да рассказывала свои сказки про Купавушку.

*

«Пленница чёрного охотника»

Купава, дочь Леса, хоть и сбежала из мира духов но знала каждую тропинку в чащобе, слышала шёпот ветра в листве и понимала язык зверей. Для неё лес был живым существом — добрым и строгим, как отец. А люди… люди Купаву никогда не должны были найти. Говорили, что тот кто посмотрит в её глаза где отражается зелёное мерцание лесных огней - влюбится навсегда , запутается в её косах словно солнечные лучи.

Но был один охотник, который не испытывал перед Купавой ни страха, ни благоговения. Он жил в каменном тереме на краю леса и смотрел на природу не как на чудо, а как на добычу. Его сундуки ломились от богатств, но охотнику хотелось чего-то особенного — чего-то, что нельзя купить ни за золото, ни за угрозы. Он жаждал власти над самой душой леса, и ему казалось, что ключ к этой власти спрятан глубоко.

Бог видел его жадность и потому отобрал у него единственного брата заключив его сознание в мире духов, но охотнику все было нипочем.

Однажды вечером, когда солнце садилось, окрашивая небо в багряные тона, Купава собирала целебные травы у старого кургана и заснула в объятиях лесных зверушек. Она не заметила, как из тени деревьев бесшумно выступил великий охотник. Он набросил на неё грубый плащ, закрыв лицо, и унес прочь, прежде чем лес успел поднять тревогу.

Когда Купава очнулась, она лежала на холодном полу в тесной комнате терема. За окном выл ветер, будто оплакивая её плен. Охотник вошёл, улыбаясь, но в его улыбке не было тепла — только холодный расчёт.

— Теперь ты будешь жить здесь, — сказал он. — Ты научишь меня повелевать лесом. Покажешь, где спрятаны древние силы и разбудишь моего брата.

Купава подняла на него ясные глаза, и в них не было ни слёз, ни мольбы.

— Лес не подчиняется тем, кто его не любит и убивает зверей— тихо ответила она. — Он слышит только тех, чьё сердце бьётся в такт его ритму.

Охотник нахмурился. Он не привык к отказам. Но вместо крика он лишь усмехнулся:

— Посмотрим, что ты скажешь через неделю, когда твой лес не сможет до тебя дотянуться.

Он запер дверь на тяжёлый засов и ушёл. А Купава осталась одна. Но она не была по-настоящему одинока.

В ту же ночь, едва луна поднялась над лесом, звери начали собираться у стен терема. Филин сел на крышу и протяжно закричал, будя всех вокруг. Лиса пробралась в сад и оставила у порога пучок травы, которую Купава использовала для отваров. Даже старый медведь, обычно сторонившийся людей, подошёл к окну и тихо зарычал, словно обещая: «Мы не оставим тебя».

Купава не могла выйти, но она могла говорить с лесом через запахи, звуки и тени. Она шептала заклинания, которые знали только дочери Леса, и просила землю помочь ей. И земля откликнулась.

На третий день заточения в тереме начали происходить странные вещи. Вода в колодцах стала горькой, словно пропиталась печалью. Птицы, прилетавшие во двор, тут же улетали, крича тревожно. А ночью из-под пола стали пробиваться тонкие зелёные побеги — они тянулись к комнате Купавы, словно пальцы леса, пытающегося её коснуться.

Охотник чувствовал, как его власть тает. Он становился всё злее, но страх уже поселился в его сердце. Он стал избивать маленькую повелительницу леса.

В одну из ночей, когда ветер выл особенно яростно, лес решил действовать. Из темноты появились тени — не призраки, а духи чащи: леший, хранитель троп, водяница, хозяйка ручьёв, и даже древний дуб, оживший на миг, чтобы протянуть ветви к стенам терема. Они не могли войти, но могли заставить камни дрожать.

Тогда духи прокляли охотника, положив на него страшное заклятие безответной любви.

Стена рядом с комнатой Купавы треснула, и сквозь щель пробился свет — не лунный, а зелёный, как сияние мха в сумерках. Купава приложила ладонь к трещине, и стена рассыпалась, словно была не из камня, а из пепла.

Она выбежала во двор, где её уже ждали звери. Филин указал путь, лиса повела по скрытой тропе, а медведь прикрывал тыл, отпугивая стражников грозным рёвом. Охотник выбежал на крыльцо, крича и грозя кулаками, но лес уже сомкнул свои объятия вокруг Купавы, унося её прочь."

*

- Так она сбежала? - спросил дрожащим голосом Лель. Каждый раз, когда Веда рассказывала эти странные сказки, сердце его горестно сжималось, и казалось, что последняя ниточка, что соединяла их с женой, рвалась.

Дверь распахнул Радомир и усмехнулся.

- Так куда же она сбежит, брат. Мир давно засосал дочь леса, она вышла счастливо замуж и единственное, чего не хватало ей в этой радостной жизни- это детей.

Лицо брата расплылось в улыбке, только это больше было похоже на оскал дикого зверя, что готовится к прыжку.

Веда шагнула на встречу страху и выпалила прямо в лицо Радомира:

- Это грустная правда. Ей не радостно! Жизнь людей для неё сложна, она бы давно сбежала, но охотник прикрепил её душу к человеку, а без неё нет возврата в мир духов.

Радомир притянул к себе лицо с огромными зелеными глазищами.

- Коли сказки придумываешь, так пусть ей понравится здесь? Пусть ей безумно все нравится, она купается в любви мужчин! Все обожают её! Даже злой охотник. Только в мир духов не отпускают...., так берегут, как амулет. А жить тудно ? Так всем в этой жизни невесело, такова человеческая судьба, с которой радость ходит рядышком, да в дверь не заглядывает. Думаешь, что схватил за хвост уже удачу, а оказывается- только боль притянул к сердцу.

Их лица были совсем рядом, глаза кипели болью, губы дрожали, а сердца бились в груди не на жизнь, но на смерть.

Лель так испугался, что навсегда потеряет Веду, что сильный и здоровый брат уведет её в свой терем, он упал с кровати, сильно ударившись головой, перед глазами все плыло:

- О чем вы говорите! О чем! - кричал он, корчась от боли.

Тело его забилось в конвульсиях, ноги и руки затряслись, а на губах появилась пена. Радомир мгновенно подскочил к брату, схватил его на руки, прижал к груди, нежно положил на кровать.

Веда оттолкнула охотника, ловко всунув палку в рот Леля.

- Как был ты убийцей, так и остался.

- Тебя пигалицу не спросил. На мне весь род держится, я кормлю дедов, бабок, детей-всех. Всех!

- Не меня! Я ем только грибы и ягоды, да каши с полей. - с тихой гордостью сквозь зубы проговорила Веда.

- Мне до духов нет дела! Я за людей в ответе! А ты - все же, нечисть, не забывайся! Принцессу из себя нечего корчить, словно коряги из болота. Не вылечишь ноги брата- отдам врагам на поругание.

Его руки со всей силы притянули за грудки к себе Веду, пальцы пощипывало от ее прикосновения. Как хотелось растереть ее губы в поцелуе, растоптать презрение страстью, но брат... Всегда он. Вечный долг за жизнь, ведь именно его спину прикрыл тогда Лель от срелы, взяв на себя мучения и счастье обладания Ведой.

Пусть эта девка мучается, как и они с братом, пусть страдает от боли расставания. И все равно, кто она и есть ли у нее любимый, пока она заперта с ними одной судьбой.

Лель долго лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к тишине, потом, услышав жену, застонал и открыл глаза. Рядом была лишь Веда, она медленно помешивала горький отвар и вливала ложечкой в разорванный рот.

- Где брат? - прохрипел тихий голос.

- Радомир? Он не приходил. Тебе стало плохо, и я притащила тебя на кровать.

- Я умираю?

Веда растаяла, доброй теплой улыбкой!

- Ты выживешь, мой полудохлик.

И тихонечко поцеловала его в лоб. Теплая сладкая радость разлилась по телу Леля. Значит, все это было и будет страшным сном. Веда - не Купава, а брат - не злобный охотник.

И наполнилась душа нежной радостью и заботой.

Лель прижал её руки к губам и начал целовать их, словно пил из вечного источника, тихо нашептывая слова:

- Только не оставляй меня! Только не уходи!

*

И снова потекла река жизни, что не знает устали и остановок, что несется не оглядываясь на маленькие мелочи: человеческие страсти или смерти..., пока не закружится в водовороте судьбы. Тогда сплетутся воедино несколько легких былинок, для речки -малость, а для людей ...

Так и произошло с нашими героями.

Радомир больше не появлялся, потому после приступа Леля, Веда не знала ни минуты покоя: то носила воду из колодца, то рубила дрова, то выходила в поле, чтобы приготовить хоть немного лекарства. По вечерам, когда селение затихало, она садилась рядом с Лелем, брала его руку в свои и тихо напевала старинные песни, чтобы отогнать тоску. И растекался по вечерней улице обрядовый плач, с протяжными гласными-стонами и паузами:

Ой да ты, матушка моя светлая,

Да не видать мне тебя боле, молодешенькой…

Ой, родимый мой милушка,

Ой, родимый суженка!

Да зачем же я волю свою отдала,

Да на чужую сторону сбежала?

Ой, не пила я зелена вина,

не ела сладких яств,

А уж нынче сердце рвётся на части,

Слеза катится горючая по белой груди,

Да не высохнет она ни в день, ни в ночь…

Ой, прощай, мой лес зелёный,

Прощай, тропинка на родину,

Не ходить мне по тебе лёгкою постопью,

Не шептать слов заветных.

И подхватывали песню ту со всех сторон бабы да девицы, разносили ее по всем окрестным домам и селам, выплакивая свою долюшку. От того, что слова эти протяжные вливались в душу, еще долго лес шелестел своими кронами, словно и правда возлюбленный -ветер ждал свою невесту и печалился. А ночами завывали духи разными голосами, скучая по утраченной принцессе.

Часто пение прерывалось диким криком Леля.

Боли разрывали его тело на части, ибо легко умереть, да трудно воскреснуть. День сменялся ночью, а отобранная плоть медленно возвращалась к жизни, принося с собой испытания.

Потный, с покусанными губами, муж кричал, стонал, словно дикий волк, что слушался и притихал только от голоса своей хозяйки. Постепенно сознание Леля возвращалось, а вместе с ним и страх потерять Веду. Хоть и жалел он её, хоть и говорил в горячке, что лучше уйти, найти себе достойного мужа, который сможет её защитить и прокормить, но утром все возвращалось на свои места. Лель не представлял свою жизнь без Веды, да и она только качала головой и отвечала: «Ты — моя судьба в этом мире, а судьбу не выбирают, ни легкую, ни тяжелую».

*

Семейная жизнь Радомира была теперь заботами дома, и это приносило свои плоды, ибо добрая и нежная Ладушка умела утешить мятежную душу охотника, только проклятые ноги рано или поздно останавливались у дома брата. День ото дня Лелю становилось лучше, значит, скоро их брак с Ведой станет настоящим. И это терзало Радомира. Все чаще вместе с радостью за брата скриблась острыми когтями зависть, а когда брат склонял свою голову с золотыми кудрями перед Ведой, да разрешал ей расчесывать себя, ревность грызла сердце.

Все чаще приводили ноги к лесной заводи, все чаще глаза поедали прекрасную колдунью. Этим вечером Радомир с трудом возвращался с охоты, зверь словно чуял его, изматывая и пячась, потому добывать пищу становилось все труднее.

Летний вечер окутал лес тишиной, нарушаемой лишь плеском воды. Яркие птицы - зорянушки вскидывали кое-где свои крылья Молодой охотник, уставший от дневных поисков, бродил у горного ручья. Он был давно болен сердцем, ибо каждый день, словно вор, он подсматривал за счастьем брата, Радомир спешил к источнику. Из-за лесного холмика показалась Веда — она бежала к воде, сбросила одежду и опустилась в прохладные струи и закричала:

- Ветер! Ветер! Слышишь ли ты меня! Я все еще жду тебя!

Все же она еще связана с миром духов, и зовет своего жениха!!! Только это бесполезно, духи и люди разделены вечностью.

Радомир задержал дыхание, даже воздух ему не был нужен. Он замер, не в силах отвести взгляд, голова кружилась, а мир скакал перед глазами, разбрасывая удары сердца в разныве стороны. Тело Веды было желанно, а мокрые волосы струились по спине. Радомир больше не мог сдерживать своё желание. В тот же миг он преодолел расстояние между ними и, не раздумывая, прыгнул в её объятия.

Но девушка, вздрогнув, вырвалась и, обернувшись, посмотрела на него с презрением.

— Я… так и знала, что ты не остановишься! — она побледнела и попятилась. — Жадность человеческая не победима… Тебе мало охотиться , забирая жизни леса. Ты хочешь всего и сразу, сколько времени за мной ты наблюдаешь?

— Я не причиню тебе зла, ты же - жена моего брата, — прошептал он, протягивая к ней руки и сглатывая слюну.

Но Веда попятилась ещё быстрее.

— Нет! Отпусти меня! Слишком долго удерживая дух леса , ты навредишь себе и Лелю… — Она вглядывалась в темноту леса. — Я должна вернуться.

Радомир упал на колени, прижимаясь в ее ногам, притягивая к себе желанное тело.

- Знаешь же, что я безумно влюблен. Я болен тобою, колдунья! Как же ты сбежишь, если забрала мое сердце!

Огромный и сильный охотник плакал, как ребенок. Слезы катились по его щекам, а руки дрожали. Его сердце больше не желало жить в разлуке с ней, обнимать другую, шептать ночами её имя, а по утру бежать к источнику, чтобы утолить свою жажду сердца.

Он больше не мог сдерживаться и накинулся на мокрую красавицу, покрывая её тело жаркими поцелуями.

- Ты всех погубишь! - закричала девушка, вырываясь из крепких объятий, отталкивая жадные укусы...

Веда вырвалась от Радомира и бросилась бежать. Охотник пытался догнать её, кричал, но она лишь скрывалась за деревьями, пока совсем не исчезла из виду.

Радомир упал на колени, задыхаясь от волнения. Последняя надежда угасла,

В руках у него осталась её мокрая одежда. Сердце бешено колотилось. Он поднял взгляд на скалу у ручья — там, где только что стояла девушка, в брызгах и тени, остался лишь мокрый след её одежды.

С тех пор, сколько бы Радомир не приходил к этому месту, надеясь встретить её снова, Веда так и не появилась. Она перестала ждать своего жениха Ветра, и навсегда отвергла охотника.

*

Обнаженная Веда вбежала в дом, прижалась к холодным стенам печи, чтобы остудить жар чужого сердца. Ее глаза были полны слез гнева, руки и ноги подрагивали.

Мысли одна за другой лезли в голову. Она понимала, что Радомир не остановится. И без того тяжелая жизнь станет невыносимой, но и это не самое страшное. Веда прислушалась. Лель все еще спал, в своем спокойном забытьи.

Она подошла к кадушке с ключевой водой, с надеждой смыть все переживания и боль разочарования. Веда сдирала с себя каждое прикосновение, омывала слезами приближающуюся беду. Лель все видел, все знал, но прятал боль. Его рука ударила со всех сил по стене, костяшки покрылись кровью. Каждый день его больное тело не желало сдаваться, ожидая объятий Веды. Он выживал только из-за неё, ради этих ярких глаз и золотых кос. Каждую ночь он задыхался от ее теплого жара тела. И это придавало смысл воздоровлению, делало живым, настоящим, но... Взгляды брата, бесстыдные и плотоядные, были опасны... Красивый и сильный Радомир был одержим чужой женой. Иногда Лелю казалось, что брат опасен своей страстью. Сегодня он видел обнаженную Веду, которая вбежала в дом со слезами, ему не нужно было гадать, кто причинил ей боль. Да, он снова претворился спящим, но день за днем, только ради её спокойствия, Лель, превознемогая боль, встал и сделал шаг, снова натянул свой лук... Тело постененно востанавливало его силы. Значит - сможет защитить свою семью.

Дверь хлопнула. Веда тихонечко вошла в спальну в белой рубашке, облегающей хрупкое тело, прижалась к спящему Лелю, тихонечко вздрагивая от бесслышных рыданий. Сердце Леля разрывалось: жалость, любовь и ревность раздирали его на части. Только чем может помочь калека! Наконец, жена успокоилась и заснула, а он укрывал её продрогшее тело, укутывал в своих объятиях- только с ней он снова становился настоящим мужчиной. Одна мысль не давала ему покоя - брат теперь не остановится. Словно хищник он будет выслеживать свою добычу, потому как уже вкусил её крови, и теперь не отступит... Лель поцеловал спящую Веду, нежно прижал губы к золотой прядке на её груди, вдохнул её аромат, и сила потекла по его крови- скоро он вернется в этот мир, даже ради спасения жены...

Его мечты прервала скрипнувшая дверь, в их дом вошла Любава, взволнованная и расстроенная.

Тихонечко скользнула в их полкои долго любовалась спящей парой, а потом спряталась за печкой в ожидании Веды.

Время тянулось бесконечно, для Леля бесконечно сладостно, и все же его беспокоила притаившаяся змея.

Что было нужно жене брата? Неужели и она знает о тайной страсти Радомира?

Веда потянулась, улыбнулась, словно ничего и не было, как маленький ребенок, она могла отбрасывать от себя все тревоги и проблемы, радуясь каждому дню.

Надела юбку и вышла в горницу, за спиной появилась Лада.

- Веда, я знаю, что ты помогаешь многим травами и зельями. Исцеляешь людей. Мой муж так страдает от тягот селения, от постоянных проблем. Его тело слишком сильно, чтобы я сняла боль раненного сердца. Прошу тебя, помоги ему!

Женщины посмотрели друг на друга. Две соперницы, но были ли они соперницами? Две красавицы, но какие разные... Одна лесная сказительница, вольная птица на привязи. Вторая - тихая заводь для любого мужчины, покой вечной нежности....

Веда поправила косы и проговорила сдержано: Любава, я понимаю твоё горе, но не могу ему помочь. Твой муж желает многого, и его тело полно страсти, но не любови, ибо серце охотника мертво... Я не смогу облегчить его боль.

Любава вспыхнула : Ты просто не хочешь помочь! Все знают, что ты способна творить чудеса, а твой муж-калека, так почему же ты отказываешь ему в близости.

- Не суди меня. У каждого свои заботы. Я отказываю, потому что не обещаю невозможного. Жене не гоже становиться свахой.

Любава не желала сдаваться: Ты просто откажешь мне! У тебя же нет мужа, лишь раненый калека или ведунья скрывает свою тайную любовь в лесу, оттого и сбегает туда каждую ночь.

Веда распрямилась, словно за ней была сила леса: Как ты смеешь! Мой муж достойный человек, и я храню верность , хотя меня женили насильно, хотя в моих жилах сила духов. Ты сама не можешь удержать мужчину, имеешь ли право судить меня и говорить, что я должна делать!

Любава вдруг сникла и заплакала: А что мне делать? Мой муж потерял покой, извелся весь, а ты тут сидишь, отказываешь в помощи и не думаешь о жизни целого селения!

Веда отвернулась от этих слез: Не смей обвинять меня! Ты не знаешь, через что проходит другой человек... И не тебе судить, как я справляюсь с этим!

Из тени вышел Лель. Его терпению давно настал предел: Хватит. Довольно. Вы обе замолчите. Не стоит так кричать о том, что неподвластно людям. Моя Веда — моя боль и радость, и я не позволю, чтобы её честь была запятнана дурным предложением. Как после этого мы заживем? Как будем смотреть в глаза друг другу, или ждите моей смерти.

Ножь полоснул по запястью, кровь потекла на пол.

Любава и Веда застыли на месте: Лель!

Лель: (усмехнулся и продолжил) Давайте расходиться по домам, уже пора. Мы все мучаемся в этой жизни, и это тяжело. Но вместо того, чтобы уничижать друг друга, может, стоит оставить все как есть. Пусть каждый скрывает свои тайны, не мешая жить другому. И перестань следить за моей женой Лада-живи своей жизнью, Люби всей душой, может, и обернется брат на тебя, а Бог подарит вам ребеночка.

Тишина расползлась по избе. Женщины посмотрели друг на друга и замолчали.

*

И снова потянулись бесконечные дни, Лелю становилось день ото дня лучше, каждый вечер он берег честь своей спасительницы, не решаясь посягнуть на то, что ему не принадлежало, памятуя о мире духов и Ветре. Все чаще, склоняя золотые кудри он грустил и требовал сказок о Купавушке. А этим вечером попросил рассказать о её потерянном женихе.

Веда стряхнула с себя заботы дня, распустила свои косы и начала рассказывать:

"В далёком краю, где леса шептали древние тайны, а реки пели песни предков, жил Ветер. Имя ему дали не зря: он был быстр, как вихрь, и свободен, как воздух над полями. Но сердце его не знало покоя — оно горело любовью к Купавушке, лесной принцессе Лесной Владычицы.

Любовь в его душе была прекрасна, словно рассвет над тихой заводью. Его чувства струились, как золотистые травы, а сердце стало глубоким лесным озёром, в которых отражались звёзды любви. Они часто сидели вместе, склонив головы, и говорили с птицами, слушали язык трав и могли своими поцелуями заставить цветы распускаться. Часто Купавушка напевала тихую песню света, и её голос отзывался в душе Ветра, тогда он несся по целому свету, рассказывая о своем счастье.. С той поры они неразлучны: он рассказывает ей о дальних землях и битвах, а она учит его слышать шёпот ветра и видеть красоту в каждой капле росы.

Но однажды над лесом сгустилась тень. Ветер бросился к избушке Купавушки, но нашёл лишь рассыпанные лепестки её любимых цветов да сломанную серебряную заколку — знак того, что её унесли тени в мир людей.

С того дня сердце Ветра сжалось от тоски. Он томился в разлуке, и даже самый сильный ураган не мог унести его печаль. Дни сливались в ночи, а ночи — в рассветы, но он не знал покоя. Каждый вечер он выходил на высокий холм, поднимал лицо к небу и шептал: «Где ты, моя лесная звезда? Дай знак, хоть один знак, что ты жива! »

Он начал свой долгий путь. Сначала Ветер пошёл к мудрой старухе Ягине, жившей на краю болот. Та, помешивая варево в чёрном котле, сказала ему:

— Следы Купавушки скрыты туманом чар, но сердце, полное любви, видит то, что скрыто от глаз. Ищи там, где лес плачет, а река умолкает.

Ветер последовал её совету. Он шёл через тёмные чащи, где деревья склоняли ветви, будто скорбя, и переплывал реки, чьи воды становились ледяными от чужой магии. На своём пути он встречал лесных духов, которые, тронутые его преданностью, подсказывали ему тропы, невидимые для обычных людей. Птицы приносили ему перья, чтобы он не сбился с пути, а зайцы показывали тайные проходы сквозь колючие заросли.

Однажды он вышел к лесному Озеру, над которым висел густой, зловещий туман. Там, в глубине вод, отражался силуэт Купавушки — не живой, а словно сотканный из лунного света и печали, ведь она была по ту сторону духов. Купава не могла говорить, но её глаза молили о помощи. Ветер понял: заточили её дух между мирами, чтобы сломить её волю.

Не раздумывая, Ветер бросился в озеро. Вода обожгла его холодом, но он плыл вперёд, пока не оказался в странном месте — между сном и явью, где тени шептали забытые имена. Он плыл и плыл, видя перед собой её глаза полные слёз, но в них всё ещё горел свет печали о нем.

— Ветер… — прошептала Купава, и голос её был тихим, как шелест листьев. — Уходи. Этот мир слишком опасен.

Но Ветер лишь крепче сжимал рукоять меча и плыл вперёд. Только сложно пройти из мира духов в мир людей, ибо волны мрака превращают душу в холодный ветер, который будет вечно блуждать без цели. Но Ветер не дрогнул. Он вспомнил все слова, что шептала ему Купавушка, все песни, что она пела, и понял: его сила — не в мечте, а в любви, что жила в его сердце.

Он поднял руку, и вместо удара произнёс:

— Я слышу лес. Я слышу реку. Я слышу твоё сердце, Купавушка. И никакая тьма не заглушит этот голос.

Только он так и не пришел, затерявшись где-то."

Веда замолчала, а на глазах её появились слезы.

Лель глубоко вздохнул и тихонечко спросил:

- Так он не нашел Купаву?

- Кто знает? Это же лишь сказка, которой, не суждено сбыться.- ответила Веда, стирая украдкой слезу.

От ревности глаза Леля стали черными, как эта ночь, а сердце заволокло болотной мутью грязи. Сможет ли дух преодолеть вечность, а человек победить зло, что сидит глубоко внутри, которое укоренилось и тянет за ниточки, заставляя куколку страдать.

*

Лель придвинулся к Веде вплотную, заглядывая в её озера души, притянул к себе молодую женушку и зашептал:

- Сегодня и я хочу рассказать тебе одну историю:

Его слова были жаркими, словно уголь в печи, а губы шептали в самое ухо:

"А на краю деревни, в покосившейся избе, стоял гроб. В том гробу лежал мертвый Велес. Битвы опалили ему тело, потому душа его была черна, а морок в ней стал хозяином. Вечный сон и боль правили телом Велеса. Он не знал , за что наказан, и уже не желал покидать мир духов тьмы. Но кто-то тихонечко постучался в его душу, заставляя очнуться от сна.

Боль смерти терзала его тело, страхи и отчаяние раздирали его сознание, но он полз на этот звук, то был голос Купавы, она была не как все женщины, словно лоскут чистого полотна, она перевязывала его душу, указывая на путь к свету, не боялась лежать рядом с черным телом, согревая своими песнями и сказками, Как пучок сухой полыни воспрял Велес духом, открыл очи от дурных снов, заставляя хворь уходить, ибо он поверил своей жене. Только её красота была слишком большой, и на неё зарились все мужчины этого и тогог мира, а сердце слишком холодным, ибо за все время, глаза Купавы были устремлены в другую сторону от мужа.

В одну ночь Велес проснулся не от холода, а от тишины. Такая тишина бывает перед большой бедой — птицы не кричали, даже сверчок в углу умолк. Он лег рядом с Купавой, сбросил с неё домотканый сарафан, распустил красный поясок — оберег от нечистой силы, и поцеловал страстно свою женщину. Словно луна пряталась за тучами, и он шёл к ней, почти на ощупь, по незнакомой тропинке, пока не увидел впереди солнце настоящей любви"

Горячие губы обжигали кожу Веды, сильные руки прижимали тело к Лелю. Вспыхнула страсть яркой звездой, затмевая голову, смывая мысли, унося в огромную реку человеческих наслаждений. Ветер больше не вернется в её мысли.

Солнце разлилось на луг расплавленным золотом перед Ведой, и в этом свете даже пылинки казались крошечными искрами желаний. Среди высокой травы, будто крошечные фонарики, горяли головки клевера — лилово; розовые, пушистые, напоённые медовым духом.

И вот пчела. Она падала с неба, как живой янтарь: золотисто; чёрная, в бархатной шубке из тончайших ворсинок. С лёгким, почти музыкальным жужжанием она зависала над цветком, будто примерялась, пробуя счастье на вкус. Её прозрачные крылья трепетали так быстро, что становились невидимыми — только дрожащий ореол вибрировал вокруг неё.

Пчела медленно садилась на соцветие — не тяжело, а так, словно ложится на шёлк. Лапки её цепко, но бережно обнимали лепестки. Она складывала крылья, и теперь вся её страсть томилась в тонком хоботке, который изо всех сил тянулся к самой сердцевине, туда, где пряталась капля нектара.

И жадно они пили тихое волшебство. Тычинки цветка, тонкие и изящные, как золотые нити, слегка дрожали от наслаждения. Пыльца — мелкая, золотистая, почти невесомая — оседала на ворсинках пчелы, цепляясь за них, будто хотела остаться навсегда. Она покрывала её спинку и бока тонким слоем, превращая пчелу в живой комочек солнечного света.

Пчела выпрямлялась снова и снова, чуть встряхивалась — и лёгкий стон разносил пыльцу по всему её тельцу, равномерно, как художник распределяет краску по кисти. Снова расправлялись крылья, делая короткий вираж, будто пробуя силу ветра, и срывались с цветка слезы счастья и уносили в далекий полёт, где она уже не просто пчела — она живой источник жизни, крошечный странник, уносящий на себе будущее новых цветов.

Веда лежала в поле ярких цветов: без слов, без спешки, в тёплом свете ночи совершался древний, вечный обмен: цветок отдавал нектар и пыльцу, пчела берала их — и взамен несла жизнь в вечность.

Тело Леля оправилось полностью. С той ночи проснулся ещё один богатырь в селенье. Лель снова стал на защиту людей. Быстро вернул своё место главного защитника.

Даже Радомир был рад его выздоровлению. Видел, как светится его брат, всё понимал — они стали настоящими мужем и женой. Хворый Лель забрал его счастье, за злое дело он заплатил своим счастьем. Иногда он вымещал злость на своей Ладушке, всё еще приходил на озеро — чтобы побыть в одиночестве. День за днём надежда таяла, страсть выплескивалась жестокостью и убийством зверей.

Бывало бросал мёртвые тушки к дому брата, выманивая Веду, ведь в его снах жили змеи, которые превращались в Веду и жалили его растерзанную душу. Как теперь он винил себя за всё: за желание спасти брата, за жестокость к потеряшке, за то, что сразу не разглядел в ней женщину.

Лель открыл глаза, из его объятий выпорхнуло счастье:

— Не ходи к реке, Веда, — прошептал он, не поднимая головы, будто знал, куда её тянуло сердце. — Сегодня ночь Мораны. В такие ночи граница между мирами тонкая, и если позвать того, кто далеко, эхо может привести не его, а кого; то другого.

Веда вздрогнула. Она и правда хотела пойти к воде и снова крикнуть в темноту имя Ветра, как делала это раньше, чтобы услышать хоть шёпот в ответ. Но теперь совесть, жалость и любовь встали на её пути: так можно беду накликать.

— Не пойду, но нужно воскресить животных. Твой брат лютует, — сказала она, кутаясь в платок.

Лель молча протянул ей глиняный горшочек.

— Это зола из очага. Возьми щепотку, разведи в воде и умойся, глядя в сторону восхода. Так ты пошлёшь знак духам, что жива и ждёшь, но не будешь кричать в пустоту. А потом брось в печь горсть соли — это замкнёт дом от чужого глаза.

Веда сделала всё, как он сказал. Вода с золой была прохладной и пахла дымом, а соль в очаге зашипела, будто отвечала. И вдруг Веда почувствовала, как тяжесть, давившая грудь, стала легче.

— Спасибо тебе, — сказала она тихо, только знала, что лишь Боги могут помочь ей.

Лель стал рядом, слушая, как ветер шелестит в сухих травах у плетня, и Веда заметила, что рука у него дрожит от напряжения. Не от слабости — от того, что он столько лет держал на себе эту тяжесть в одиночку.

— Пойдём спать, милый, — предложила она.

Он хотел отказаться, но Веда уже подхватила его под локоть — крепко, но бережно, как носят что; то хрупкое. И в этом простом жесте, в тёплом прикосновении не было ни соблазна, ни тайны — только человеческое тепло, которого им обоим так не хватало.

Когда они подошли к пологу кровати, Лель остановился.

— У меня там висит пучок зверобоя, — сказал он чуть смущённо, будто стыдился своей наглости. — Возьми. Его вешают над изголовьем, чтобы злые духи не входили, когда Боги дарят детей.

Веда улыбнулась и сняла пучок, вдохнула горьковатый запах травы, и вдруг снова захотелось оказаться в этом прекрасном саду его желаний.

Лель кивнул, не поднимая глаз, но в голосе его прозвучало что; то новое — не горечь, а тихая благодарность.

С той ночи многое в их семье стало меняться. Веда больше не вспоминала мир духов: она знала теперь, что, потеряв, не поймаешь, и есть правильные способы держать связь с теми, кто далеко: через любовь, через радость, через добрые слова, сказанные в нужном месте и в нужное время.

Радомир всё реже стал появляться у их порога, лишь иногда, чтобы просто посидеть у печи, послушать, как Веда поёт. И благодарность растекалась по жилам: столько времени их мучали страсти. Радомир менялся, пряча от всех и себя свои грязные мысли. Изо всех сил перебарывая стыд предательства родной крови. Даже ради женщины он не имел права так ронять своё достоинство. Всё чаще он видел не чужое счастье, а свой дом, ставший крепче оттого, что в нём нашлось место и для доброты, и для заботы, и для прощения, что берегут душу не хуже крепких стен. Да и Ладушка скоро забеременела, оттаяв от неуклюжих дел прощения, от желания стереть старую боль и заменить её, пока маленькой, но любовью.

А Веда всё реже вглядывалась вдаль, когда дул сильный ветер, но Лель нежно обнимал своё счастье, и всё налаживалось.

— Расскажи мне, нашла ли Купавушка своё счастье? — нежно заглядывая в глаза жены, спросил муж.

Веда заулыбалась и начала рассказ:

"Велес лишь крепче сжимал рукоять меча и плыл вперёд. Только сложно пройти из мира духов в мир людей, ибо волны мрака превращают душу в холодный ветер, который будет вечно блуждать без цели. Но Велес не дрогнул. Он слышал все слова, что шептала ему Купавушка, все песни, что она пела, и понял: его сила — не в мечте, а в любви, что жила в его сердце.

Он поднял руку, и вместо удара произнёс:

— Я слышу лес. Я слышу реку. Я слышу твоё сердце, Купавушка. И никакая тьма не заглушит этот голос.

Слова его прозвучали, как гром среди ясного неба. Цепи, сковывавшие Купавушку, рассыпались в пепел, а злой чародей исчез от света, рождённого из любви Велеса и Купавы. Сила, которую пытался украсть у Купавушки мир людей, вернулась к ней, и лес вокруг ожил: деревья зашумели, птицы запели, а цветы раскрыли свои лепестки навстречу рассвету.

Когда туман рассеялся, Велес и Купавушка оказались в знакомой избушке, где когда-то встретились. Купавушка бросилась в его объятия, и слёзы радости смешались с её смехом."

— Ты нашёл меня, — прошептала Веда. — Даже там, где не было пути.

— Я всегда найду тебя, — ответил Лель, прижимая её к себе. — Ведь ты — мой свет, моя песня, мой дом. Хорошо, что ты меня отыскала в этом мертвом теле.

Каждой ночью, когда луна висела над деревней, словно серебряное веретено, люди стали замечать то, чего раньше не замечали. В воздухе, едва уловимо, мерцали тонкие нити — золотые, пепельные, алые, будто сотканные из вздохов, клятв и слёз. Они тянулись от дома к дому, сплетались в тугие узлы над очагами, расходились дорожками к реке и лесу, и даже над головой Радомира вилась тёмная, туго скрученная прядь, но теперь в неё всё чаще вплетались светлые волокна.

Веда замерла, чувствуя, как сама становится частью этого узора. Пряжа судьбы не просто переплетает пути людей — она заманивает их в свои сети, чтобы каждый, даже самый ожесточённый сердцем, однажды наткнулся на ту самую нить, что свяжет его с кем; то ещё. Не для того, чтобы лишить свободы, а чтобы никто не остался в одиночестве.

Лель подошёл и встал рядом, не спрашивая, что она видит — он просто чувствовал движение воздуха, знал, как дрожит мир в преддверии перемен.

— Знаешь, — тихо сказал он, — говорят, что у каждой нити есть свой узел. Тот, что нельзя развязать, но можно распутать, если не торопиться и делать это вдвоём.

Веда улыбнулась и положила голову ему на плечо. Теперь она понимала: пряжа судьбы хитра, она ловит в свои петли и тех, кто бежит от близости, и тех, кто ищет её, и даже тех, кто уверен, что ни в ком не нуждается. Радомир, Лада, Купавушка, они сами — все они были вплетены в одно полотно, и узор ещё не был завершён. Где; то вдали, за пределами деревни, тянулась новая нить — тонкая, едва заметная, обещающая чью; то встречу.

— А Купавушка… — Веда помолчала, вспоминая вопрос мужа. — Думаю, её счастье тоже уже спрятано в этой пряже. Просто узел ещё не затянулся. Но он затянется. Ведь пряжа не ошибается. Она знает, кого с кем свести, когда время придёт.

Ветер тронул пучки трав над дверью, и в этом шелесте послышался тихий смех невидимой пряхи, что день и ночь крутит своё веретено, сплетая судьбы в бесконечное, живое полотно. И деревня, укрытая этим узором, дышала ровнее, зная, что ни одна нить не останется оборванной, а каждый узел — даже самый горький — со временем станет частью красивого, сильного узора.

В дверь кто-то тихонечко постучал. Веда радостно распахнула дверь.

На пороге стоял Ветер!

Её Ветер, из мира духов, с теми же серыми глазами- тайнами, и белыми, как облако , волосами.

Голова закружилась, и свет померк!