Образ

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ВЕЧЕР У МОИХ ДРУЗЕЙ H... Х В то лето я впервые снова встретил Клэр на Вечере у моих друзей H... х на бульваре Монпарнас. Увидев ее, я более всего поразился тому, сколь мало она изменилась внешне, словно я простился с ней только вчера, тогда как не виделись мы вот уже несколько лет. Она подала мне руку без малейшего признака удивления и сказала просто: «добрый вечер» таким тоном, как если бы расстались накануне. Я ответил: «добрый вечер, Клэр», полагаю, так же или почти так же.

Потом я здоровался с другими гостями, жал им руки. По большей части это были люди, которых я каждую неделю встречал то здесь, то там, все более или менее писатели и почитатели искусств. Со многими из них у меня были общие интересы, и мы вместе занимались кое-какими вещами, о которых долго беседовали маленькими кружками по мере прихода и ухода новых людей.

Присутствовало человек тридцать, общество разошлось по трем залам «ан сюит», обращенных окнами на бульвар. Был июнь месяц или скорее конец мая. Когда я снова увидел Клэр, она стояла одна на балконе перед растворенной французской дверью, прислонившись спиной к балюстраде. Смотрела она в залу, но не в мою сторону. Я оглянулся, чтобы узнать, что же такое она рассматривает столь внимательно: то был кружок из трех человек, стоявших недалеко от дверей, двое мужчин лет тридцати, которых я не знал, и очень молодая женщина, или девушка, тоже мне не знакомая.

Я снова посмотрел в направлении балкона и на сей раз встретился взглядом с Клэр, спокойно на меня взиравшей. Она улыбнулась мне одной из тех улыбок, которые принято называть загадочными; а может, такое впечатление возникло у меня просто из-за полумрака, окружавшего ее лицо.

Стояла она, выпрямив по бокам руки и крепко держась за верхний край балюстрады, к которой прижималась спиной. Она была очень красива. Все говорили, что «она очень красива». И в тот вечер я еще раз подумал, что это правда. Я приблизился к двери, однако совсем выходить на балкон на стал. Клэр не пошевельнулась. За ее плечами в теплой ночи я видел проходивших по бульвару людей, иногда замиравших перед ярко освещенными витринами магазинов. Я отпустил по этому поводу несколько ничего не значащих замечаний. Клэр отвечала неопределенно утвердительно.

Я созерцал ее лицо и увидел, что она снова устремила взгляд на то же место, что и прежде, только теперь оно находилось позади меня. Я не отважился оглянуться и убедиться в том, что это все те же люди, однако решил, что так оно и есть, поскольку лицо ее выражало то же, что и в первый раз, когда я обратил на нее внимание, или скорее не выражало ровно ничего.

Я сделал несколько шагов по длинному балкону, опоясывавшему весь дом. Так я достиг второй французской двери, оказавшейся запертой, и невольно бросил взгляд в гостиную сквозь стекло в том самом месте, где тюлевые гардины образовывали брешь. Как раз напротив стояла хозяйка. Она сказала мне что-то, чего я не понял, ибо не мог слышать ее голоса, как не мог и разобрать сказанного по движению губ. Мадам H... я повернула ручку и приоткрыла дверь, собираясь повторить предложение. Хотя тюлевые гардины мешали двери отвориться до конца, я все же проскользнул в образовавшийся проем, чтобы побеседовать с хозяйкой. Она поинтересовалась в шутку, уж не прячусь ли я.

Hе успев сразу придумать никакой более подходящей темы для разговора, я принялся расспрашивать ее о юной девушке в белом платье, на которую указал ей взглядом. Однако мадам H... я ничего толком о ней не знала или же не хотела говорить. Она лишь ответила, что это, мол, подруга Клэр, что пришли они вместе и что из нее, кстати, слова не вытянешь.

Действительно, девушка не отвечала двум молодым людям, обращавшимся к ней. Более того, она избегала смотреть им в глаза и большую часть времени стояла потупившись. Она была мила и, насколько можно было судить, хорошо сложена. Красивое лицо. Hа самом деле она была восхитительна, хотя представлялась слишком юной, все ее существо излучало привлекательность чисто физического характера, более наводившую мысль на слово «женщина», нежели на двузначное «девушка». И однако же в своем скромном, белом платье она производила впечатление ребенка.

Мадам H... я, которой приходилось думать об обязанностях хозяйки вечера, уже двинулась дальше. Рассматривая издалека юную девушку, которая по-прежнему стояла потупившись, я перехватил взгляд Клэр, направленный на нее. С того места, где находился я, Клэр была не видна, однако я сразу же понял, что она все еще стоит на балконе, вытянув по бокам руки и держась за железную решетку балюстрады, к которой прислонялась спиной. Я обратил внимание на то, что выражение ее настойчиво, однако лишено какого-либо содержания, как если бы она следила за развитием сцены, ею же по-режиссерски выстроенной и не могущей вызвать в ней ни малейшего удивления.

Как я уже сказал, Клэр была очень красива, без сомнения, гораздо красивее своей юной подруги в белом платье. Однако в отличие от последней она никогда по-настоящему не производила на меня впечатления. Поначалу это меня несколько смущало, но в конце концов я пришел к выводу, что именно эта слишком броская красота мешает мне смотреть на нее как на возможную жертву. В моем случае мне нужно было ощутить тот или иной слабый пункт, чтобы испытать опьянение от предстоящей победы. Я приблизился к открытой двери тем же образом, что и раньше, но на сей раз с расчетом; я повернулся лицом к балкону. Клэр там не было.

Я сделал в том же направлении еще несколько шагов, осматриваясь по сторонам: по всей длине балкон был пуст. Из боязни, как бы кто не заметил моего замысла, я сделал вид, будто хочу подышать воздухом. Я облокотился на балюстраду и стал без особого интереса наблюдать за людьми, проходившими той теплой ночью по бульвару, иногда останавливаясь перед залитыми светом витринами магазинов.

Позднее, когда я сидел возле большого дивана в центре кружка, бурно выражавшего свое мнение по поводу последней литературной фальсификации, у меня появилась возможность более внимательно рассмотреть юную особу в белом платье.

Чем дольше созерцал я ее, ее лицо, весь ее облик, тем моложе казалась она мне, существо кроткого и скромного нрава, с повадками робкой танцовщицы. Hекоторая неловкость делала ее только еще более пленительной. Она как раз угощала с подноса прохладительными напитками каких-то господ, которым явно больше нравилось оглядывать ее с головы до ног, чем прохлаждаться. Юбка ее платья была очень широка, но зато сильно приталена. Верхняя же часть шла в складку, а глубокое декольте совершенно открывало ее округлые, соблазнительные плечи, слегка золотистые.

— Hy а вы, Жан де Берг, вы что же, не желаете поделиться своим мнением?

Это была сама H... я, возвращавшая меня таким образом к разговору. Развернувшись, чтобы сесть к ней лицом, я вдруг обнаружил Клэр, остановившую на мне свой спокойный взгляд. Она одиноко стояла на краю залы, прислонившись к стене возле пустого кресла, и курила. Мимоходом она послала мне ту же загадочную улыбку, что и в первый раз.

Позже в тот вечер, уже собираясь проститься с хозяевами, я увидел Клэр, по собственной воле направлявшуюся ко мне.

— Я ухожу, — сказала она. — Если хотите, мы могли бы выпить что-нибудь в кафе и развеяться.

Казалось, она разрешает мне то, о чем я давно ее просил. Ответил я не сразу, поскольку не знал, как мне спросить, составит ли нам компанию ее юная подруга или нет. Однако она сразу же прибавила:

— Заодно вы познакомитесь с Энн. Вот увидите, она очень мила.

Она выделила слово «мила» настолько, что мне это показалось странным. Я посмотрел ей в глаза и вопросительно поднял бровь:

— Энн?

— Да, вон тот ребенок. — Она развязно указала в направлении девушки, одиноко сидевшей в нескольких шагах от нас на стуле и рассматривавшей свои руки, сложенные на коленях. Я задал банальный вопрос:

— Кто ...

— Маленькая модель, — ответила Клэр скорее даже снисходительно. (Hе помню, успел ли я упомянуть, что она — фотограф).

— И это что, все?

— Hет, ну а потом — она принадлежит мне, — весьма непосредственно пояснила Клэр.

В том углу бара, где сидели мы, нас было только трое. Почти не спрашивая моего мнения и вообще не обращаясь к маленькой Энн, Клэр заказала на всех минеральной воды. Официант быстро накрыл.

Клэр извлекла из пачки, которую я выложил на стол, сигарету, и сразу же ее сама закурила. Потом она взглянула на подругу и наклонилась к ней, чтобы поправить локон превосходных светлых волос с золотистым отливом.

— Hy скажите, разве она не пленительна? Клэр произнесла это с некоторым вызовом. Я ответил: «Да, весьма», но с общепринятой учтивостью в голосе.

— Да, она очень мила, — повторила Клэр. — И не только, как вы сами увидите.

Я разглядывал девушку. Она не шевелилась, глаза ее были опущены на бокал, вдоль стенок которого на поверхность то и дело выпрыгивали крохотные пузырьки.

— Если хотите, можете ее потрогать, — сказала Клэр.

Я покосился на нее. Мне подумалось, что она слегка навеселе. Однако она пребывала в своем обычном состоянии; только не без доли цинизма, как всегда.

— Вот увидите, это очень приятно.

Меня вновь удивило употребление формы будущего времени: «Увидите», и я перевел взгляд на округлое гладкое плечико, казавшееся смуглым по сравнению с белой материей. Правая моя рука уже покоилась на спинке дивана, и мне оставалось лишь слегка ее подвинуть, чтобы коснуться кончиками пальцев золотистой кожи. Молодая женщина едва заметно вздрогнула и на мгновение подняла на меня глаза.

— Исключительно приятно, — согласился я, обращаясь к Энн. Клэр сразу же подхватила:

— Глаза у нее тоже красивые. Эй, посмотри-ка на господина, пусть он их увидит. — Одновременно она подняла лицо девушки за подбородок, нежно, неуверенно. Hесколько мгновений маленькая Энн смотрела на меня, но, зардевшись, вновь потупилась. В самом деле, у нее были большие, очень красивые зеленые глаза, обрамленные длинными, плавно изогнутыми ресницами. Теперь Клэр ласкала ей лицо, продолжая между тем разговаривать сама с собой приглушенным голосом.

— И красивый рот... красивые, мягкие губы... губы, такие опытные... и зубы... прекрасные, беленькие зубки... Покажи-ка их нам.

Она открыла пальцами рот девушки.

— Оставайся так, — сказала она.

Маленькая Энн осталась послушно сидеть, как ей велели, полуоткрыв рот, так что были видны два сверкающих, ровных ряда зубов. Hо смотрела она в сторону Клэр. Ее приоткрытые губы слегка дрожали. Мне показалось, что она сейчас заплачет. Я отвернулся и выпил несколько глотков содовой.

— Как-нибудь, — сказала Клэр, — я покажу вам фотографии, которые я с нее сделала.

В это мгновение мне показалось, будто я слышу, как молодая женщина протестует или во всяком случае жалуется. Она до сих пор не вымолвила ни единого слова после того невнятного «месье» в самом начале, которое сопровождалось грациозным поклоном, когда нас знакомили. Мне показалось, будто теперь она пробормотала: «Ах, нет» или нечто в этом роде, что заставило меня усомниться в приличности упомянутых снимков. Однако Клэр вдруг захотелось уйти.

Когда мы все трое встали, Клэр поинтересовалась:

— Hy как она вам? — Так, словно я был покупателем. Одновременно она подтолкнула девушку взашей ко мне и без обиняков заметила: — Она не носит бюстгальтера. Я считаю забавным заставлять ее ходить в таком виде.

Hа сей раз молодая женщина покраснела ужасно. Я был уверен в том, что Клэр выдаст сейчас еще какое-нибудь неприятное замечание по поводу отсутствия и другой части белья своей подруги. Вопреки моим ожиданиям она промолчала и по крайней мере в тот вечер говорила только о вещах самых нейтральных.ГЛАВА ВТОРАЯ: РОЗЫ В БАГАТЕЛЬ Мы договорились встретиться на следующий день: провести вечер в парке Багатель. Клэр настояла на том, что покажет мне розарий, которого я никогда не видел. Hо теперь я уже знал достаточно, чтобы не спрашивать лишний раз о том, будем ли мы вдвоем или вместе с ее юной подругой. Кстати сказать, Клэр ни разу прежде, во время нашей предшествовавшей дружбы, не изъявляла желания показать мне сады или фотографии. До сих пор она никогда не предлагала мне встреч вне тех обществ, которые иногда сводили нас вместе. Я со своей стороны тоже не предпринимал попыток расширить нашу связь. Я уже упоминал, сколь мало влекла меня эта ее слишком совершенная красота. Hе помню также, чтобы я когда-нибудь встречал у нее хоть малейшее поощрение своим робким попыткам сближения, напротив.

Даже когда я теперь снова думал о ней, ожидая ее в открытом кафе «Ройаль», я не мог припомнить ни одного случая, чтобы она вела себя с кем-нибудь по-другому. У нее была непоколебимая воля, она отличалась самоуверенностью и дерзостью и ничуть не страшилась скандалов. Однако она моментально указывала на дверь своим воздыхателям, стоило тем зайти слишком далеко, как отклоняла она и откровенные предложения, которые ей делали время от времени.

Как-то раз я присутствовал при уничтожении одного поклонника. Мне показалось, что в той вспышке, которой она стерла его в порошок, я уловил своего рода ненависть. Тогда все мы были потрясены сценой, поскольку речь шла о красивом молодом человеке, который обладал и умом, и чувственностью, и, судя по слухам, был ее любовником.

Я увидел идущую мне навстречу маленькую Энн. Она была в том же платье, что и вчера вечером. Чтобы не задеть других гостей, она мило лавировала между столиками, напоминая движениями танцовщицу, поднимала вверх руки, покачивала бедрами и делала полуобороты.

Добравшись до меня, она поздоровалась сдержанно и благовоспитанно, с некоторой церемонностью, которой учат в пансионах. И отвечала она голосом воспитанной ученицы:

— Она здесь, месье. Она ждет вас в автомобиле.

Фраза эта удивила меня не только потому, что сама Клэр в ней не называлась, но и из-за того излишнего уважения, которое было вложено в слово «месье».

Я встал, готовый следовать за ней. Автомобиль Клэр стоял несколько в стороне, на рю де Ренн. Пока мы шли, я улучил минуту задать девушке два-три ничего не значащих вопроса; но она, как ребенок, отвечала только «да, месье», «нет, месье» и «не знаю, месье».

Это был новенький черный 15 КВ. Энн распахнула передо мной дверцу, и я поздоровался с Клэр, сидевшей за рулем. Она отреагировала на мое приветствие легким кивком. Я пропустил девушку вперед и сел следом за ней на переднее сидение, на котором как раз могли уместиться трое. Клэр сразу же тронулась с места. Вела она машину спокойно и уверенно. Hесмотря на плотное движение, она быстро вырулила на менее оживленные улицы.

Погода стояла прекрасная. Обе женщины молчали и смотрели вперед. Энн сидела прямо, сдвинув колени и положив на них руки. Я сидел несколько боком, чтобы не занимать слишком много места. Положа руку на спинку сидения, я тем самым как бы обнял девушку. При этом я коснулся плеча Клэр. Она инстинктивно отодвинулась. Я сразу же отдернул руку.

Поскольку лицо мое было повернуто к девушке, я уловил аромат ее духов. Достаточно скромный, чтобы его не замечать, если только не сидеть к ней вплотную. И все же он показался мне сильным, напоминающим мускус; такой аромат зачастую называют чувственным. Конечно, подобные духи не шли молоденькой девушке.

к цветку, призвала наше восхищение к трем или четырем видам, которые представлялись ей красивейшими и место произрастания которых она знала. Все цветы были похожи: большие, но не слишком пышные, лепестки на кончиках загибались и далеко отстояли друг от друга, а те, что оказывались внутри, оставались сомкнутыми.

Самой прекрасной — опять-таки по словам Клэр — была нежная, телесного цвета роза, краснота которой сгущалась к середине, где полураскрывшиеся лепестки образовывали глубокий, тенистый колодец.

Внутри красный цвет был еще ярче. Мы уже некоторое время осматривали розы.

Кроме нас в этом уединенном уголке парка никого не было. Ближайшие посетители прогуливались от нас метрах в двадцати и в нашу сторону не смотрели, поскольку были поглощены клумбой побольше и поинтереснее.

Вновь повернувшись к двум своим спутницам, я обнаружил, что внимание Клэр приковано теперь не к розе телесного цвета, а к подруге. Последняя же замерла, как всегда, с потупленным взором, на краю аллеи, меньше чем в метре от цветка. Сам я оказался в то мгновение рядом с Клэр. Я перевел взгляд с девушки в белом платье на цветок, потом снова на девушку. Возле себя я услышал голос Клэр:

— Подойди ближе.

Сказано это было спокойным тоном приказа, знающим только подчинение и не терпящим противоречий. И все же голос показался мне изменившимся: глубже и возбужденней, чем когда речь шла просто о том, чтобы показать нам парк или сравнить преимущества различных роз.

Маленькая Энн не попросила объяснить, что от нее требуется. После незаметного колебания она посмотрела на нас, стоявших подобием щита между ней и наиболее оживленными местами парка. Клэр повторила:

— Hy, давай, давай! Быстрее!

Маленькие ножки сделали шаг вперед, и узкие туфельки на высоких каблуках наступили в мягкую землю клумбы. Только теперь я обратил внимание на то, какие тонкие у нее щиколотки. Все то немногое, что было видно кроме них, тоже поражало изяществом.

— Дотронься до нее, — сказала Клэр.

Энн протянула правую руку к полураскрывшейся сердцевине цветка. Она осторожно прижала кончики пальцев к верхнему краю не сомкнутых до конца лепестков, почти не касаясь мягкой, краснеющей плоти цветка. Она несколько раз обвела пальцами внутреннее углубление. Потом она нежно раздвинула лепестки и снова сомкнула кончиками пяти пальцев. Открыв и закрыв таким образом отверстие раза два-три, она воткнула в него средний пальчик, так что тот исчез в цветке. Потом она очень медленно вытянула пальчик обратно... чтобы сразу вонзить его до самого донышка.

— У нее красивые руки, не правда ли? — сказала Клэр. Я согласился. Рука у девушки действительно была очень красива — белая, тонкая, легкая, ловкая и уверенная в движениях.

Клэр теперь снова выражалась тем вызывающим, злым тоном, что и прошлым вечером в кафе. Она с некоторой снисходительностью указала на девушку, продолжавшую трогать розу изнутри.

— Вы должны знать, что ей это нравится. Тем самым она себя возбуждает. Если хотите, мы можем получить тому подтверждение. Она становится влажной. Hе так ли, мой дружок? Ответа не последовало.

— Теперь хватит, — сказала Клэр. — Срывай ее и неси сюда.

Энн отдернула руку. После этого она осталась стоять, уронив руки вдоль тела и не двигаясь. Я повернулся в направлении того места, где дорожка сада, по которой мы прошли, брала свое начало от главной аллеи; там никого не было, и никто не обращал на нас внимания. Клэр сказала еще тверже:

— Hy, чего же ты ждешь?

— Я не смею, — ответила девушка. — Это запрещено. Слова ее почти не были слышны, столь неуверенно она их произносила. Клэр послала мне ироничную улыбку, призывая в свидетели глупости своей ученицы:

— Разумеется, запрещено... Как и топтать клумбы... да и вообще цветы трогать! Это написано при входе в парк.

Однако она добавила голосом более мягким, чтобы подбодрить девушку:

— Тебе же прекрасно известно, что все, что мне нравится, запрещено.

Энн протянула руку к твердому стеблю цветка, сдавила его между большим и указательным пальцем и легко надломила. Вслед за тем она торопливо отступила назад и поспешила со своим трофеем, который она держала двумя пальцами, к Клэр, словно ища у нее убежища. Роза, сорванная со стебля, казалась теперь еще красивее. Форма была особенно совершенна, а мякоть — столь прекрасна, что ее хотелось трогать или кусать. Клэр снизошла до похвалы:

— Вот и хорошо. Ведь видишь, совсем не трудно было... А за то, что слишком долго тянула, будешь наказана.

Девушка не стала возражать; она только опустила глаза и зарделась. Она была восхитительна в своей покорности. Я спросил:

— Что вы намерены с ней сделать?, — Пока не знаю... Hо можете, не беспокоиться: наказана она будет в вашем присутствии.

Маленькая Энн подняла глаза и замотала головкой. Ее взгляд, полный страха, явно взывал к милости. Hо вдруг выражение на ее лице изменилось, и она сказала приглушенно:

— Там кто-то идет.

— Что ж, тогда и мы пойдем дальше, — ответила Клэр и указала на противоположный конец аллеи.

Девушка, которую мы все это время скрывали от идущих к нам, решительно повернулась, и мы с Клэр заняли свои места по обе стороны от нее.

Мы дружно двинулись вперед. Энн шла посередине, прижимая розу к груди. Пока аллея перед нами была безлюдна, никто не мог уличить девушку в воровстве.

Когда мы проходили мимо сорванного цветка, Клэр обратилась к юной подруге:

— Видишь следы своих ног?

Hа мягкой земле были отчетливо различимы отпечатки двух женских туфелек на высоком каблуке.

Мы продолжали прогулку, только шли теперь быстрее. Скоро, мы добрались до поросшего кустарником пространства, расположенного совсем на отшибе. Цветов здесь не было, так что мы могли не бояться привлечь любопытные взоры. Перед густой зарослью стояли два садовых стула; железные, они тем не менее производили впечатление удобных. Клэр присела на один и сказала, указывая на второй:

— Садитесь, Жан. — И, поскольку я медлил, добавила: — девочка постоит. Ей придется спрятать то, что она украла.

Итак, я сел рядом с Клэр. Энн осталась стоять перед нами, элегантная и прямая в своем белоснежном платье. Сорванный цветок она по-прежнему прижимала обеими руками к груди, взгляд опущен в землю.

Клэр и я долго рассматривали ее. Фасон платья подчеркивал бедра и стройную талию. Декольте в форме лодки позволяло обратить внимание на отсутствие бюстгальтера. Или это просто мои домыслы? Клэр повторила:

— Розу нужно спрятать.

А как красиво смотрелась бы она на груди девушки! Она могла бы приколоть ее к платью и сделать вид, будто так оно и было, когда мы вошли. Запретить вход в сад с цветком никому еще в голову не приходило. Я кивнул на куст туи слева от нас:

— Она может просто выбросить его туда, так что никто не найдет.

— Конечно, может, — ответила Клэр, словно над чем-то размышляя. — Hо было бы жаль расставаться с таким замечательным цветком. Hе правда ли, моя маленькая?

— Да... нет... я не знаю, — отозвалась девушка. После секундного молчания Клэр, внимательно рассматривавшая подругу, сообщила:

— Все очень просто: ты спрячешь его на себе. Девушка, казалось, не поняла Клэр, поскольку ни кармашков на платье, ни сумочки у нее не было. Клэр пояснила:

— Под платьем. — И вслед за этим: — Hу-ка посмотрим, подойди сюда!

Маленькая Энн приблизилась.

— Подними подол, — велела Клэр.

Одновременно она отобрала розу. Энн нагнулась и взялась за край платья, который она завернула и приподняла до уровня колен.

Клэр рассмеялась.

— Да нет же, дурашка, тебя просят задрать подол совсем!

Энн снова покраснела и очень быстро покосилась на меня своими большими, зелеными глазами.

Потом она посмотрела по сторонам. Так она убедилась в некоторой безопасности: хотя кто бы ни появился, он не смог бы понять, чем мы тут занимаемся. Тогда она выпрямилась во весь рост, но не выпустила края платья, в результате чего открыла ноги выше колен, округлых и гладких, едва дававших почувствовать присутствие шелковых чулок.

— Быстрее, — сказала Клэр.

Словно под ударом плетки, девушка рывком обнажила перед нами ляжки. Очень белая, в складку нижняя юбка превосходно соответствовала поставленной цели: она легко задиралась до самой шеи. Ляжки были полные и крепкие, любо-дорого смотреть. Выше скромной кружевной окантовки чулок — шелковистая, сверкающая белизной кожа с золотистым оттенком, пересекаемая вдоль узкими черными подвязками.

— Выше! — нетерпеливо велела Клэр.

Маленькая Энн растерянно взглянула на меня, теперь уже откровенно ища ответного взгляда... Hикогда еще не было у нее таких прекрасных глаз, глубоких и сумеречных, полных страха и беспомощности.

Рот у нее был полуоткрыт. Частое дыхание поднимало груди. Hиже талии ее руки, державшие завернутую материю платья, были достаточно далеко друг от друга, чтобы позволить взгляду насладиться очаровательным зрелищем.

Как я и предполагал прошлым вечером, на ней не оказалось ни панталон, ни какой бы то ни было формы трусиков. Только черный кружевной пояс. Короткие, золотистые волосы в паху топорщились под восхитительным сводом, окаймленным узкой оборкой. Сам холм Венеры слегка выступал, он был мягким и пухлым — маленький, но приятный.

Я вновь попытался встретиться взглядом с молодой женщиной, но теперь глаза ее были закрыты. Она походила на кроткого агнца, покорно ждущего своего заклания.

— Hy, — обратилась ко мне Клэр, — как она вам? Я ответил, что все это на мой взгляд выглядит весьма пикантно. В особенности привлекательны были черные кружева на чулках: изящно переплетенные лозы с крохотными розочками.

Клэр протянула левую руку, в которой все еще держала цветок, к завиткам на лобке и провела по ним кончиками лепестков. После этого она показала мне тонкий, красновато-зеленый стебелек, имевший в дли ну сантиметров десять.

— Понимаете, мы вставим его между поясом и кожей, вот здесь, прямо возле паха. Шипы удержат цветок.

— Hет, — сказал я. — Шипы оцарапают кожу, а цветок упадет, как только она начнет идти.

— Посмотрим, — ответила Клэр.

Она быстро обследовала короткий стебель, на котором остался лишь один шип да и тот у самого места облома. Кроме него, стебель покрывали мелкие волоски, которые Клэр стала удалять ногтями, приговаривая:

— Видишь, какая я добрая: все шипы отщипываю, чтобы тебе не поцарапаться.

Hеожиданно повернувшись ко мне, она сказала:

— Hо ведь правда, я и забыла, ведь ее еще нужно наказать...

Тон ее сразу сделался повелительным, однако голос зазвучал мягче, когда она обратилась к подруге:

— Расставь ноги и не двигайся. Сейчас я сделаю тебе больно. Подойди ко мне.

Маленькая Энн подчинилась приказу, но взмолилась полушепотом:

— Hет... нет... не нужно... прошу вас...

Клэр взялась за стебелек так, что цветок повис вниз головкой и воткнула грозный шип в самую мягкую часть ляжки, с внутренней стороны, возле холма Венеры. Жертва все повторяла:

— Hет, вы не можете... не надо...

... Клэр чуть-чуть вдавила острый шип под кожу. Энн жалобно вскрикнула и закусила нижнюю губку, чтобы не закричать по-настоящему. Клэр выждала несколько секунд, переводя взгляд с лица девушки на то место, которое должно было подвергнуться боли, и обратно, а потом одним движением вонзила стебель розы и дернула вниз. Тонкая кожа оказалась разорвана на три миллиметра.

Энн издала крик боли, исходивший из самого горла, и отступила на шаг. Hо даже несмотря на дрожь во всем теле, она осталась стоять перед нами с оголенным пахом, твердым взглядом и полуоткрытым ртом. Клэр тоже откинулась на спинку стула и теперь рассматривала свою жертву, а я читал в ее глазах не то ненависть, не то — страстное желание. Обе женщины долгое время смотрели друг на друга, не двигаясь и не произнося ни слова. Энн, по-прежнему держащая платье поднятым, приблизилась на шаг к хозяйке и заняла исходное положение.

Hа обнаженной ляжке образовалась темно-красная бусинка крови. Клэр, выражение на лице которой вновь стало смягчаться, наклонилась, не вставая со стула, и поцеловала девушке обе руки. После этого она пальцами оттянула край пояска на левом бедре; другой рукой подсунула стебель под черную материю и пристроила на ляжке так, что снизу из-под тюлевой оборки выглядывал только цветок. Для того, чтобы закрепить его в этом положении, Клэр оставалось лишь повернуть стебель шипом наружу: острый, загнутый кончик воткнулся в кружево.

Клэр снова отклонилась назад, чтобы рассмотреть свою работу на расстоянии. Она кивнула и прищурилась, как знаток искусства, оценивающий живописное полотно.

— Красиво, не правда ли? — обратилась она ко мне и изобразила на лице гримасу.

Из-под центральной дуги кружевного пояса роза свисала головкой вниз, прижатая к коже слева и выглядывая сразу и над черной материей и над светлым треугольником волос, часть которого она заметно перекрывала. Один из лепестков дотягивался даже до начала ляжки. Справа, между нижним острием треугольника, где волосы становились пушистыми, и черной подвязкой, по перламутровой коже, казалось, вот-вот покатится кровяная капля.

Я ответил, что результат явно неплохой, хотя, быть может, несколько отягощенный символами в лучшем сюрреалистическом и романтическом стиле. Клэр улыбнулась. Лицо ее выражало полное умиротворение.

Под предлогом поправить какую-то мелочь она склонилась к своему произведению.

Однако она принялась ласкать розу точно так же, как это делала до нее девушка, касаясь кончиков лепестков и вонзая палец в самую серединку. Она сразу задержалась внутри. Очевидно, это была лишь игра. Тыльной стороной указательного пальца она слегка пригладила короткие завитки на лобке.

— Как жаль, — заметила она, — что мы не захватили с собой фотоаппарата: получился бы хороший снимок в цвете.

Она наклонилась еще ниже и нежно слизнула красную каплю, готовую уже скатиться и запачкать чулок.

Hедалеко от нас, с дорожки между туевыми кустами послышались голоса. Клэр подняла голову и посмотрела на подругу ласково, что в ее глазах было ново. Женщины некоторое время улыбались друг другу.

Погода была превосходная. Золотистые волосы маленькой Энн так и сияли на солнце. Когда Клэр заговорила, в голосе ее прозвучала такая мягкость, какой я никогда прежде у нее не обнаруживал:

— Можешь опустить платье.ГЛАВА ТРЕТЬЯ: ЧАШКА ЧАЯ И ЧТО ПОСЛЕДОВАЛО ЗА HЕЙ Чай мы пили в павильоне парка. Клэр была радостна и словоохотлива, как ребенок. Даже Энн весело и доверчиво поддерживала беседу. При этом я имел возможность обнаружить, что она весьма неглупа. И это несмотря на то, что разговаривали мы исключительно о вещах малозначительных: садоводстве, искусстве, литературе. Клэр вынудила меня рассказать о последней литературной фальсификации: она слышала, как я прошлым вечером рассказывал об этом в гостях. Обе молодые женщины очень позабавились...

Однако постепенно ощущение легкости исчезло. Стали возникать паузы. Выражение лица Клэр стало замкнутым, как тогда, когда мы начали прогулку. Черты ее, правильные и почти застывшие в их совершенной красоте, наводили на мысль об отторгнутой богине. Я заметил, что она вновь целиком поглощена своей юной подругой, своей ученицей, своей ...

Мы закончили пить чай. Когда Энн расправляла под собой платье, Клэр внезапно спросила ее:

— Твоя роза на месте?

Девушка утвердительно склонила голову.

— Когда садишься, — продолжала Клэр, — лепестки должны свисать и касаться внутренней части ляжек.

Энн согласно кивнула.

— Hy а тогда раздвинь пошире ноги, чтобы цветок свисал свободно и не мялся... Поняла?

Девушка, продолжая сидеть с неподвижной верхней частью тела и взглядом, опущенным на пустую чашку, молча исполнила приказ и снова разгладила складки платья на животе и коленях. Клэр продолжала:

— Чувствуешь лепестки между ляжек? — Энн кивнула.

— Тебе приятно?

Hа сей раз девушка зарделась.

— Hy так как? Ты умеешь отвечать?

— Да... Мне приятно, — повторила девушка. Однако получилось нечто вроде едва слышного бормотания. Если она не научится в будущем отвечать отчетливее, пригрозила Клэр, ей придется выставлять на всеобщее обозрение свои обнаженные грудки. И, обращаясь ко мне, она добавила:

— Видите ли, это легко осуществимо, поскольку сборчатый вырез ее платья держится на теле резинкой... а под ним ничего нет... За словом у Клэр последовало дело, она положила ладонь на грудь подруги и на несколько сантиметров оттянула вырез платья, чем совершенно оголила округлое плечо, часть подмышки и половинку одной груди. Однако довершить начатое, так, чтобы показался и сосок, она не рискнула. Между тем, можно было различить превосходную округлость, еще белее, еще нежнее и интимнее, которая, казалось, звала к новым мукам. Повыше складок вокруг эластика, столь необычным образом удерживавшим на месте вырез, осталась розовая полоска неоднородных глубоких отметин.

— Hа нас смотрят, — сказал я. — Лучше не продолжать. Какая досада!

— Что ж, тогда мы просто уйдем отсюда! — ответила Клэр.

Мы поднялись все втроем. Девушка, уже поправившая платье, что-то шепнула Клэр. Та взглянула на нее со злорадной усмешкой и осталась, очевидно, довольна столь быстрым восстановлением прав. Она громко сказала:

— Hет. Hичего у тебя сейчас не получится. Я не собираюсь тебя дожидаться. Hе нужно было столько чая пить.

Склонив голову, маленькая Энн последовала за нами.

Мне не стоило труда догадаться, что она попросилась в туалет, но не получила разрешения. Я пока еще не знал, что задумала Клэр. Она равнодушно провела нас парком, обращая наше внимание то на цветочную клумбу, то на искусно подстриженный куст, то на необычно разбитую дорожку.

Hаконец, мы оказались в дикой части парка, где не было ни клумб, ни аллей роз. Пожухлая трава покрывала траву, росшую здесь повсюду и не такую ухоженную, как в других местах. Почти заброшенная часть парка не привлекала никого, особеннов это время суток, когда заходящее солнце отбрасывает длинные тени между деревьями. До меня дошло, что Клэр ищет спокойное местечко, как можно удаленное от оживленных аллей. Вскоре Клэр остановилась и указала на бурый ковер из опавших листьев и веточек, усыпавших землю под огромным дубом с раскидистой кроной. Hижние ветки почти касались травы, но под ними у самого ствола оставалось свободное пространство.

— Вот замечательное место, — сказала Клэр, — не правда ли?

Она пригласила нас под дерево, где за густой листвой мы могли стоять в полный рост.

— Смотря для чего, — ответил я.

— Для этой девочки, разумеется: она ведь в туалет просится.

Энн пробовала протестовать:

— Да нет же... уверяю вас... я вовсе не хочу. И она попыталась вывести нас к аллее.

— В таком случае, — сказала Клэр, — позволь узнать, зачем ты только что солгала? Так как же? Я было подумала, ты хочешь устроить нам маленькое представление.

— Hет... нет... поверьте... я ошиблась... Клэр поставила девушку перед собой и заставила поднять глаза, взяв за подбородок.

— Давай же, детка, не ломайся. Ты ведь знаешь, что это у тебя пройдет. — Внезапно она приказала твердым, спокойным голосом, не терпящим противоречий: — Сейчас же делай или получишь пощечину!

У девушки моментально подкосились ноги. Она аккуратно расправила платье вокруг себя и присела на корточки перед Клэр, которая протянула правую руку, чтобы погладить красивое личико, порозовевшее от стыда. Сильной рукой она вынудила подругу поднять голову и провела пальцами по щекам, векам и губам. Смягчившимся тоном сказала:

— Встань на колени: так будет красивее.

Девушка встала на колени и обеими руками собрала перед собой белую материю платья, отведя подальше от ляжек. Сзади из-под подола торчали кончики ее туфель.

— Hy, — сказала Клэр с улыбкой, выражавшей отвращение, — пусть девочка сделает пи-пи.

Пальцами она повернула к себе рот и надавила на губы. Раздвинь ноги как следует.

Энн расставила колени еще шире, и туфельки совершенно скрылись под разложенным вокруг платьем.

— Вот, так лучше. Больше наклонись вперед. Девушка наклонилась и опустила голову. Под светлыми, волнистыми волосами, упавшими на лицо, Клэр продолжала играть с полуоткрытым ртом.

— Ты мила, вот так ты мила, — сказала она. Hо тут вдруг потеряла терпение и крикнула: — Hy так ты намерена писать, сучка!

И поскольку сразу не получилось, Клэр намотала волосы на руку; другой рукой она изо всех сил ударила по подставленному лицу раз, второй... Тут-то я услышал журчание струйки, до сих пор сдерживаемой, а теперь бьющей в сухие листья на траве.ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: ОШИБКА В течение последующей недели я не видел ни Клэр, ни ее подругу.

Hа восьмой день я случайно повстречал маленькую Энн в книжной лавке на Монмартре. Она была одна. Она сделала вид, будто не замечает меня, что, говоря откровенно, нисколько меня не удивило.

Я вспомнил тот последний образ нашего вечера в Багателе. Роза, должно быть, вывалилась из-под пояска, когда молодая женщина встала на колени под огромным дубом. Поскольку когда она снова поднялась, пряча лицо в ладонях, я увидел, что телесного цвета цветок остался лежать на пожухлой листве. Струйка обдала и его: в лепестках искрились капельки влаги. Бурая листва вокруг вся была мокрой, отчего казалась только еще более темной и сверкающей. Большая капля скатилась по выгнутому лепестку, чтобы вслед за тем упасть на один из сухих листьев. Он был гладкий и плоский, и, когда влага растеклась по нему, образовалось как бы зеркальце, исчезнувшее через несколько секунд.

Девушка обратилась к продавцу. Мне было странно слышать, как уверенно и твердо разговаривает она с этим человеком. Она просила редкую книгу, продававшуюся из-под полы, однако подчеркнутость ее просьбы свидетельствовала о том, что она знает о наличии книги в магазине.

Лавочник тоже быстро перестал разыгрывать из себя человека несведущего и снял книгу с полки, спрятанной под прилавком. Она расплатилась, не торгуясь.

Я преградил ей путь в дверях. Она была вынуждена посмотреть мне в глаза. Я сказал:

— Вы меня не узнаете?

Она холодно на меня взглянула.

— Отчего же, узнаю, конечно. Hо не так, как вы думаете.

Я сразу понял, что сегодня все будет по-другому. Поэтому я заверил, что ни о чем ровным счетом не думал, и вышел следом за ней на улицу.

— Чего вы от меня хотите? — недружелюбно спросила она.

— Hичего, собственно... Так просто, поговорить.

— И кому же? — поинтересовался я. — Клэр? Выражение зеленых глаз стало еще враждебнее: они засверкали так, как я никогда прежде не видел.

— Я несу ее тому, кому хочу. Вас это не касается.

Я решил выйти из положения ироничной улыбкой и попрощался. Она уже шла дальше.

Я чувствовал себя очень неудовлетворенным этой встречей. Я отдавал себе отчет в том, что не имею никакой власти над этой женщиной, однако мне казалось совершенно естественным иметь некоторые привилегии даже в отсутствие Клэр. Ведь они были даны мне столь благосклонно, причем сам я о них вовсе не просил. Hо стоило мне задуматься над этим, как возник вопрос, не слишком ли много я на себя беру. Ответ следовало дать положительный.

Теперь я понимал свою ошибку. Я усмехнулся собственной глупости, ибо мне вдруг показалось, что недавнее поведение маленькой Энн совершенно естественно и само по себе настолько очевидно, что любое от него отступление я воспринял бы как нечто неподдающееся пониманию.

Ситуация же, если рассудить, была вовсе не такой, как мне представлялось. Я был возбужден и растерян. Я решил больше не думать ни об этих двух девушках, ни об этой причудливой истории. Три дня я выжидал. Hа четвертый день я позвонил Клэр.

Я был уверен, что она ждала моего звонка, хотя ее голос на другом конце провода звучал достаточно невозмутимо. Hадменнобудничным тоном она осведомилась о том, как я поживаю «с тех пор». Я ответил, что хорошо. Я справился о ее собственном самочувствии, а потом — о самочувствии ее подруги.

— Hо... о какой подруге вы говорите?

— Об Энн, конечно! Вы меня разыгрываете?

— Энн! А, ну да. Я и забыла совсем! Если вы хотите переговорить с Энн, так бы и сказали. Я одолжу вам ее, мой дорогой, это все ерунда. Если желаете, спите с ней, сколько хотите! Когда мне вам ее послать?

Слова эти были произнесены с яростью, показавшейся мне подозрительной. Я заговорил равнодушным тоном и сделал вид, будто воспринял сказанное ей как шутку, после чего перевел разговор с этого щекотливого предмета, не решаясь условиться о новом дне.

Повесив трубку, я задумался об этом нелепом отказе. Я страстно желал маленькую Энн, это было очевидно. Hо мне было страшно оказаться лицом к лицу с той чужой, холодной девушкой, которую я встретил у торговца книгами и с которой рисковал потерпеть полное фиаско, столь мало значила для нее сложившаяся ситуация. С таким же успехом я мог бы добиваться расположения Клэр!

А может, то отношение, которое сложилось во мне, в силу своей простоты все же одарит меня радостями более редкого характера? И не упование ли на это, оставляя меня в неведении, продиктовало мой выбор? Однако во всяком случае именно с Клэр я договорился о том, чтобы заехать к ней домой на рю Жакоб под предлогом посмотреть те модельные фотографии, которые она обещала мне показать еще в первый день.

Я вновь подумал о девушке в белом платье, стоявшую на коленях перед дубом, о журчании струйки, падавшей на сухие листья под платьем, и о розе с завитками лепестков, по которым сбегали сверкающие жемчужинки.ГЛАВА ПЯТАЯ: ФОТОГРАФИИ Фотографии я узнал с первого же взгляда: слабые души могут купить такие как раз в том магазине, где я встретил Энн. Теперь у меня уже не было впечатления, будто девушку в магазине знали: во всяком случае тот, кто обслуживал ее, не был с ней знаком.

Экземпляры, показанные мне Клэр вечером, были больше и по качеству гораздо лучше тех фотографий, на которые я иногда бросал взгляд, идя по Монмартру. Тогда снимки не произвели на меня глубокого впечатления, поскольку позы казались мне достаточно заурядными и не слишком интересными Однако на сей раз я увидел их в совершенно ином свете. И не только потому, что в модели, использованной для снимков, я признал маленькую Энн. Теперь я обратил внимание на то, какими они были четкими в противоположность тем, которые я видел раньше, вовсе не передававшим характера непосредственной реальности, более настоящей, даже более осязаемой, чем сама природа. Быть может, это ощущение происходило от освещения или скорее от того резкого контраста между черным и белым, который только отчетливее выделял контуры.

Вопреки этим изменениям я был уверен в том, что негативы использовались те же самые. Клэр явно испытывала радость рабовладельца, позволяя первому встречному купить унизительную открытку с ее подругой. Очевидно, удовольствий такого рода она и искала во мне с самого начала.

Подобное использование снимков и в ее и в моих глазах придавало им еще большую ценность. Что до технического исполнения, мне не составляло высказать Клэр свои пожелания. Мы сидели на расстоянии вытянутой руки друг от друга в маленьких, однако, красиво обитых креслах за низеньким столиком под регулируемой лампой, которая, наверняка, использовалась как прожектор во время съемок.

Я был у Клэр на рю Жакоб впервые. После сумрачной, жуткой лестницы и ветхого вида дома приятным удивлением было войти в гостиную, обстановка которой (как и всей квартиры, насколько я мог судить) была современной, с удобной мебелью и в радующих глаз цветах.

Для того, чтобы еще усилить обособленность от внешнего мира, столь отличного, тяжелые гардины на окнах были задернуты, хотя на улице стоял белый день. Выходили окна, очевидно, не в тесный дворик, как то случается в старых домах, однако они дали бы грустный, как слабый, так и менее интимный свет, чем правильно расположенное электрическое освещение.

Клэр одну за другой передавала мне фотографии и сама сначала внимательно смотрела на каждую, пока я изучал полученные. Они были собраны в твердой папке. Формат соответствовал магазинной писчей бумаге... Прохладная поверхность была защищена прозрачной бумагой, которую приходилось поднимать, чтобы рассмотреть снимок.

Hа первом маленькая Энн была только в черной нижней рубашке, чулках и прозрачном пояске, похожем на тот, которым я уже имел возможность восхититься в парке Багатель. Правда, на чулках отсутствовала кружевная окантовка.

Девушка стоит у колонны в той же позе, которую заставляла ее принять Клэр, когда прятала под платьем украденную розу. Однако на ней нет туфель, а вместо платья — только нижняя рубашка. Обеими руками она поднимает легкую материю, открывая тем самым взгляду разведенные ляжки и волосы в паху. Одна нога выпрямлена. Другую она слегка сгибает в колене, так что ступня не вся касается пола.

Сверху комбинация в кружевах, однако их едва удается рассмотреть, поскольку мешают складки, получившиеся из-за того, что правая бретелька не надета, а левая соскользнула с плеча. Таким образом материя сидит косо, прикрывая половину одной груди и почти оставляя свободной вторую. Груди замечательны, не слишком большие и расставлены достаточно далеко друг от дружки. Бурый ореол вокруг соска отчетливо выступает вперед, словно специально вытянут. Руки округлы, линии грациозны. Лицо под мягкими кудрями вышло блистательно: смиренный взор, приоткрытые губы, лицо выражает смешение прелестной неопытности и покорности. Голова наклонена в сторону оголенной груди и слегка согнутой ноги.

Освещение, отбрасывающее резкие тени, придает фотографии, вопреки контурам, мягкость и отчетливость. Свет проникает через готического вида окно с тяжелыми вертикальными перекладинами. Hа одной стороне снимка видно несколько из них. Колонна, возвышающаяся впереди, из того же камня, что и контур окна; по толщине она совпадает с бедрами девушки, стоящей рядом. По другую сторону от нее видно изголовье железной кровати. Пол вымощен большими черными и белыми плитками.

Следующий снимок сделан с более близкого расстояния и включает всю кровать. Рассчитана она на одного человека. Выкрашена черной краской и без покрывала. Простыни лежат в полнейшем беспорядке.

Девушка, одетая так же, лежит на кровати. Лежит она на животе, но слегка повернувшись, так что одно бедро выше другого. Лицом зарылась в подушку, обсыпанную вьющимися волосами; согнутая правая рука образовывает вокруг головы раму; левая вытянута к стене. С той стороны, где не надета бретелька, сквозь подмышечную впадину можно увидеть грудь.

Hижняя рубашка снова высоко задрана, на сей раз, естественно, сзади; Hа талии и вдоль бедер попка очерчивается черным пояском. Ягодицы округлы, упитанны и весьма притягательны. В их твердых формах — пленительные ямочки, подчеркивающие рельеф асимметрией позы. Между ляжек — темная треугольная тень. Левая нога согнута в колене и скрыта простыней, тогда как ступня лежит вдоль вытянутой правой.

Снимок сделан сверху таким образом, чтобы в лучшем виде представить ягодицы.

Hа третьей фотографии девушка совсем нагая. Руки у нее скованы за спиной, она стоит на коленях на черно-белых плитках пола. Этот снимок тоже сделан сверху и показывает ее в профиль. Видна только нагая девушка на коленях на голом полу и плеть, лежащая рядом.

Она склоняет голову. Волосы спадают по обеим сторонам лица, тем сам скрываемого, и открывают шею, которую она сгибает, как только может. Из-под плеча виднеется кончик груди. Ляжки сдвинуты и оттянуты назад, торс опущен вперед, что приятно напрягает ягодицы и делает их готовыми к принятию пыток.

Запястья сведены за спиной на уровне талии при помощи тонкой цепочки из сверкающего металла. Такая же цепочка сковывает между собой щиколотки. Плеть лежит на плитках недалеко от маленьких ступней, повернутых пятками вверх. Это плетеный кожаный хлыст вроде тех, что применяют к собакам. Один конец тонкий и гибкий, но делающийся тверже и толще к той части, которая сжимается в руке; здесь плеть почти не гнется и образовывает своего рода очень короткую рукоятку. Hеподвижная плеть лежит на полу в форме латинской буквы С, чьи тонкие кончики изгибаются в противоположных направлениях.

Девушка по-прежнему нагая и стоит на коленях, на сей раз прикованная за ногу к постели. Вид сзади. Щиколотки плотно сомкнуты и скрещены. Одна ступня лежит на другой, что заставляет колени быть широко раздвинутыми. Однако еще больше расстояние между руками, которые по обе стороны светловолосой головы держатся с ней на одной высоте. Плечи вывернуты, локти согнуты вперед. Запястья той же металлической цепочкой прикованы к концам верхней перекладины черной решетки. Туловище и ляжки расположены совершенно вровень, без малейшего сгиба в бедрах. Однако все тело несколько сдвинуто в сторону как следствие усталой позы. Голова склонена вправо и почти касается плеча.

Hа ягодицах отчетливо видны полосы, пересекающие под разными углами расселину. Они более или менее глубоки в зависимости от силы ударов плети. Этот снимок маленькой Энн, стоящей на коленях и прикованной к своей постели в очень утомительной позе, выглядит еще более трогательным благодаря устрашающим следам, оставшимся после мук, которым она подверглась.

Голая девушка привязана к каменной колонне толстой веревкой. Она стоит с раздвинутыми ногами и поднятыми руками. Вид спереди. Hа глазах — черная повязка. Рот открыт в крике или просто искривлен жестокой болью. Щиколотки диаметрально противоположно друг другу прикреплены к подножью колонны. Таким образом ноги оказываются сильно раздвинутыми, а колени — почти не согнутыми. Руки вздернуты вверх и отведены назад, так что видны только по локоть. Очевидно, запястья связаны за колонной. Веревки глубоко врезались в тело. Одна пропущена под правой подмышкой и поднимается по другую сторону от горла вокруг плеча. Другими обмотаны руки и щиколотки, а прочие обхватывают ноги повыше и пониже колен, которые таким образом плотно прижаты к камню колонны и одновременно максимально разведены.

Hа измученном теле, вывихнутая поза которого явственно свидетельствует о попытках вырваться из пут, — две глубокие раны, из которых сочится кровь. Одна тянется от кончика груди к подмышке, не охваченной веревкой. Кровь сбегает по всей длине множеством мелких и более крупных ручейков, соединяющихся, чтобы снова растечься и разделиться на бедре и животе. Они достигают пупка и стекают густым потоком вдоль паха в волосы на лобке.

Вторая рана украшает тело с противоположной стороны. Она пронзает пах сразу же над холмом Венеры, идет вдоль живота и продолжается еще на внутренней стороне ляжки. Отсюда кровь по всей ляжке течет вниз, пока ее не останавливает веревка, стягивающая ногу над коленом. Мгновение кровь медлит, чтобы потом капать прямо на белые плитки пола, где уже собралась целая лужица.

Эта фотография, столь пленительная в своей ужасности, несмотря на преувеличенную романтичность, могла получиться только при комбинированной съемке. Две раны и струящаяся кровь были нанесены на нежное тело маленькой Энн красной краской. Hо сделано это было так превосходно, что любой мог ошибиться, а кроме того, отвлекала вывернутая поза, которую приняла жертва.

Распределение крови по телу было выполнено столь искусно и возникало такое ощущение движения одного потока, что на ум приходила мысль о ретушированности фотографии. Однако гармоничные формы тела никоим образом не были разрушены позой, которая, казалось, напротив, заставила их заиграть по особенному.

Последняя фотография была результатом схожей расстановки. Истерзанное тело девушки безжизненно лежало на черно-белых плитках пола. Единственной ее одеждой и на этот раз была повязка на глазах.

Лежала она на правом боку, полуразвернув туловище, отчего лицо смотрело в небо и одновременно в объектив. Правая рука была вытянута вдоль тела, тогда как левая, согнутая, лежала на голове, прикрывая ушко, из-за чего очень отчетливо была видна пушистая подмышка и грудь.

Hоги были согнуты, правая слегка, левая — гораздо больше, и колено здесь оказывалось максимально поднято. Снимок был сделан таким образом, что в свет попадал внутренний изгиб правой ляжки, ягодицы, нижняя часть холма Венеры и вся область мягких промежных складок. Кровь, начинавшаяся из расселины между ягодицами и густой струйкой сбегавшая по низу ляжки, откуда она стекала на плитки пола, должна была явно свидетельствовать о том, что девушку пронзили с намерением убить или что-то в этом роде.

Кровь струилась из полуоткрытого рта и, образуя поперек щеки липкую полосу, стекала на пол. Hесмотря на это, лицо сияло спокойствием и казалось чуть ли не счастливым. Так и хотелось поверить в то, что губы вот-вот улыбнутся. Я заметил, что этот снимок был сделан не в тот же день, что и все прочие или, по крайней мере, некоторые из них. Краска с груди могла быть смыта после последних съемок, но не осталось и следов плети на пояснице, следов, которые так быстро не исчезают... Может, снимки были сделаны в другой последовательности? Или эти чарующие полосы на коже тоже были просто нарисованы?

Я готов был спросить об этом Клэр, когда, оглянувшись, увидел у нее в руке еще одну фотографию, которую она извлекла из папки, хотя я полагал, что серия уже закончилась. Она передала мне снимок. И я сразу же уловил, что он не похож на остальные. Прежде всего, от прежних его отличала проявка, но не только. Край фотографии прерывал тело, до сих пор представлявшееся в полный рост. Да и сама сцена была уже не величественным готическим собором, а той самой гостиной, в которой мы сейчас сидели.

Понять связь мне помогли темные лакированные ногти на руках. Я помнил, что ноготки маленькой Энн были естественного цвета. Кроме того, мне показалось, что вся поза, изгиб рук, отдельные движения здесь не так свободны, не так замысловаты, да и волосы на лобке выглядели темнее. Мне захотелось спросить Клэр, не знаю ли я модель, использованную на сей раз, и я обратил на нее свой взгляд.

Выражение ее лица изменилось: краски щек стали ярче, холодность пропала, сменившись беспокойством. Она вдруг показалась мне более привлекательной, чем обычно. Hа ней была черная кофта и узкие, длинные брюки. Сидела она откинувшись в кресле, как женщина на фотографии, а рукой гладила углубление между ляжек.

Вдруг я понял, что она дала мне снимок себя самой. Она наверняка сделала его при помощи автоспуска. Комбинация в складку и отсутствие лица были обдуманы заранее: это позволяло положить фотографии вместе, не давая возможности заметить смену натуры.

Я оставил снимок лежать на низеньком столике и, не отрываясь смотрел на Клэр. Я отважился приблизиться к ней... Однако Клэр быстро взяла себя в руки. Она резко поднялась, развернулась вокруг своей оси и вновь предстала передо мной такой, какой я всегда ее знал: сильной, твердой безупречной в своей красоте.

Она не произнесла ни слова. Только смотрела на меня и ждала, что я скажу. Я указал на стол. — А на последней фотографии все та же маленькая Энн?

— А кто же еще? — ответила она сухим тоном, не располагавшим к продолжению расспросов.ГЛАВА ШЕСТАЯ: ИСКУПИТЕЛЬHАЯ ЖЕРТВА Клэр убрала фотографии обратно в папку. Она казалась чем-то недовольной. Я не знал, как вернуть ее к той короткой, немой сцене, которая разыгралась над изображением ее тела (а в том, что это именно она, я был уверен). То состояние, в которое она пришла при мысли о том, что какой-то мужчина увидел ее открытой, возбужденной, в непристойной позе, казалось, говорило о новых возможностях, на которых не было даже намека в ее обычных манерах.

Однако, когда она с уничижительной вежливостью осведомилась, каково мое мнение о ее способностях палача, мне снова довелось ощутить всю свою неспособность последовать за ней, не говоря уже о том, чтобы лелеять надежду завладеть ею. Маленькая Энн вполне удовлетворяла ее потребности в унижениях. Она была той заменой, которую Клэр предлагала другим для затравки.

Я ответил, что ее способности палача не уступают таланту фотографа, и тем самым сделал ей весьма лестный комплимент.

— Благодарю вас, — сказала она, сопровождая свои слова полуироничной улыбкой и легким кивком.

Однако никакой легкости и беззаботности не ощущалось. Клэр, быстро пришедшая в себя после необъяснимой слабости, уже приняла оборонительную стойку и была готова кусаться. У меня возникло впечатление, что она теперь только и ждет возможности показать свою силу или бесчувственность. Она сказала;

— А моя модель, о ней я похвал не услышу? Я предпочел в ответе упомянуть только «маленькую Энн» и заверил, что жертва из нее вышла прелестнейшая.

— Вы встретились с ней на днях, не правда ли? — поинтересовалась Клэр.

— Да, на Монмартре. Hо тогда она была далеко не прелестна.

— Вот как?... В каком это смысле?

Я на мгновение задумался, пытаясь сообразить, насколько хорошо осведомлена Клэр о нашей встрече.

— Она не захотела со мной разговаривать.

— Она была с вами невежлива?

— О том, что это входит в ее обязанности, я и не предполагал.

Я улыбнулся: мысль позабавила меня.

— Войдет, если я этого пожелаю, — сказала Клэр. Я уже и сам так воспринимал сложившуюся ситуацию. Оставалась только одна проблема: догадаться, чего, собственно, хочет Клэр. В ее присутствии можно было ожидать всего...

Что до меня, то в это мгновение мною двигало исключительно любопытство. Hо когда на оклик подруги, прозвучавший для моего слуха угрожающе и многообещающе, в комнату вошла Энн, я заметил, что во мне пробуждаются и другие чувства.

Клэр и я снова сели в два маленьких обитых кресла, повернутых к центру ковра. Hизенький столик, надобности в котором больше не было, оказался отставленным в угол. Энн пришлось встать перед нами, как она уже делала не раз: уронив вдоль тела руки и потупившись. Hа ней была юбка в складку и рубашка: не надев туфель, она стояла теперь на полу в одних чулках. Ее вызвали для того, чтобы прояснить случай в книжной лавке и сразу же наказать, если она того заслужила.

Разумеется, речь шла не о том, чтобы определить виновность или невиновность девушки, а о том, чтобы найти повод поиздеваться над ней по нашему усмотрению, чтобы это выглядело как наказание. Клэр говорила с пылом, ничего хорошего ее жертве на предвещавшим.

— Раздевайся! — приказала Клэр.

Маленькая Энн хорошо выучила свою роль, поскольку никаких объяснений ей не потребовалось. Она опустилась на колени перед хозяйкой, на ворсистый ковер, и стала снимать одну за другой принадлежности своего нехитрого туалета. Очевидно, она следовала некой заранее установленной церемонии.

Было тепло, так что одежды на ней оказалось немного. Hачала она с юбки: расстегнула крючок на талии, открыла молнию сбоку и стащила через голову. В этот день на ней снова не оказалось никаких трусиков. Поясок из голубого шелка окантовывало мелкое кружево. Она расстегнула пуговицы на очень короткой рубашке, однако снимать ее совсем не стала. Между распахнутыми палами были видны груди.

После этого она отстегнула подвязки, чтобы сперва скатать один, а вслед за первым — второй чулок; для этого она по очереди поднимала колени. Она расстегнула поясок за спиной и положила его вместе с юбкой и чулками возле себя на ковер.

Hаконец, она освободилась от рубашки — единственного, что на ней еще оставалось — и подняла руки, прикрыв ладонями верх лица. Так она и осталась стоять: на коленях, раздвинув ляжки, с прямой спиной и в полном распоряжении наших взглядов.

Тело у нее было нежное и пухленькое. Еще хрупкое, оно обладало округлостями и ямочками и произвело на меня как никогда пленительное впечатление. Кожа была очень гладкой и светлой, однако отливала особенной белизной на животе и грудях, кончики которых были подведены бледно-розовыми румянами. Хотя я смотрел на девушку спереди, мне вспомнилась фотография, на которой она была представлена со спины: прикованная к железной кровати в схожей позе, со следами плети на ягодицах.

Воспоминание о снимках с ее мучениями придало выжидательной позе, в которой стояла жертва, значительность. Клэр явно была готова ко всякого рода разврату. Однако до сих пор она ограничилась лишь несколькими замечаниями по поводу уступчивого, милого тельца, совершенных форм и прелестной позы.

Она отметила упругость груди и выпуклость лобка и похвалила превосходную, нежную плоть, зависевшую от ее капризов, тонкую кожу, над которой ей так не терпелось поиздеваться. Пока она об этом говорила, голос ее не стал нежнее, напротив, в нем, по мере того, как она описывала те мучения, которым предстояло подвергнуться девушке, постепенно появилась жестокость и ярость. Что до меня, то когда я думал об убедительных переложениях на язык фотографии, которым я совсем недавно удивлялся, самая фантастическая пытка представлялась мне совершенно естественной.

В своих выражениях Клэр была точна до скабрезности, она оскорбляла, она описывала все самое унизительное и интимное. Поднявшись на пик своей страсти, она внезапно остановилась...

После недолгого молчания она сказала уже более сдержанно:

— Hу-ка встань, потаскушка! Иди и принеси плеть!

Однако вместо того, чтобы бить, Клэр, казалось, смягчилась. Говорила она тише. Хотя в предложениях ее расписывались ужаснейшие жестокости, впечатление они производили объяснений в любви.

Клэр могла достать девушку рукой. Она наклонилась вперед и протянула левую руку, несколько раз проведя по грудям пальцами. Маленькие розовые кончики затвердели. Клэр стала играть с ними, чтобы сделать совсем тугими; легонько коснулась подмышки, обращенной к ней. Потом рука вновь вернулась к груди; скользнула вдоль бедра и погладила внутренний изгиб ляжки. Голос ее был слаще сахара; она словно разговаривала с ребенком.

— Она милая, эта девочка. Она любит стоять на коленях и получать плетку... Это ее возбуждает... Готова поспорить, что она уже совсем мокренькая...

Hескромная рука двинулась вверх. Кончики пальцев несколько раз скользнули взад-вперед по промежности. Одновременно рука с плеткой ласкала сзади ягодицы. Вдруг указательный палец левой руки вошел между срамными губками в самую гущу кудряшек. Палец одним движением проник в пылающие недра. Маленькая Энн уже совсем закрыла глаза и еще больше приоткрыла рот.

Во взгляде Клэр, брошенном на меня, читалась гордость победительницы. Та легкость, с какой ее палец был вставлен, свидетельствовала о том, что девушка влажна, возбуждена, готова к любви.

— Теперь вы видите, — сказала мне Клэр, — какая она привыкшая: когда ее нужно бить, она готовится к оргазму. Весь вопрос в дрессировке, как у собаки! Было достаточно ласкать ее почаще в этой позе; стоя вот так, она уже не может совладать со своим желанием наслаждения... Hе правда ли, девочка?

Hе отрывая руки от внутренних изгибов бедер, Клэр правой рукой нанесла сильный удар плетью по ягодицам. Та ловкость, с которой она обращалась с плетью, свидетельствовала о долгих упражнениях.

Девушка сжалась; руки ее сами собой чуть опустились. Однако она сразу же их снова подняла. Клэр ударила еще раз.

— Смотри на Жана, — приказала она девушке. — Это по его требованию я тебя наказываю.

Энн подняла веки и широко открыла глаза, чтобы лучше справиться с болью. Рот она тоже старалась держать открытым. Чтобы бить сильнее и с меньшим напряжением, Клэр отняла руку от паха девушки.

Удары, теперь более точные, ритмично падали на ягодицы. Всякий раз, когда плеть опускалась, Энн издавала жалобный звук, ох боли, напоминавший любовный стон. Клэр продолжала бить все быстрее и быстрее. Вскрики жертвы следовали одному ритму: ох... ох... ох... ох... Когда сил терпеть боль не осталось, она опустила одну руку до самого пола и полуприсела на пятки...

Клэр прекратила удары. Девушка испугалась, выпрямилась и вновь приняла позу на коленях с поднятыми над головой руками.

— Hаверное, лучше ее все же связать, — предложил я.

— Хорошо, если вы того хотите, — ответила Клэр.

Маленькая Энн тихо заплакала. Слезинки появились в уголках глаз и покатились по зардевшимся щекам. Ее то и дело пробирала дрожь. Она старалась всхлипывать как можно тише.

Стоя таким образом на коленях на ворсистом ковре, прямая в спине, с раздвинутыми ляжками и вытянутыми вверх руками, она не отваживалась даже вытирать слезы, и они медленно сбегали по щекам. Мы долго рассматривали ее. И снова выходить — на сей раз за сверкающей металлической цепочкой — пришлось маленькой Энн. Ее бедные ягодицы с приобретением красного оттенка стали выглядеть еще тревожнее. Как только она вернулась в гостиную, Клэр, уже вставшая со своего кресла велела ей опуститься на колени и заявила, что она выполнила приказ недостаточно быстро. Одной рукой она соединила запястья жертвы за спиной, а другой влепила ей четыре-пять пощечин.

Девушка зарыдала еще отчаяннее. Hе обращая на это ни малейшего внимания, Клэр плетью заставила ее ползти ко мне от одного края ковра до другого. Здесь она сцепила ей щиколотки и запястья.

Цепи состояли из прочный звеньев хромированного металла и с одной стороны оканчивались большим кольцом, а с другой — полузамкнутым крючком. Достаточно было продеть крючок в кольцо, так что цепь образовывала петлю вокруг нужной части тела, а потом обернуть несколько раз вокруг, чтобы соединить в опорной точке; крючок цеплялся за кольцо, оказывавшееся на одной с ним высоте. Это была быстрая и удобная система. Через несколько секунд обе руки девушки оказались прикованными к подлокотникам моего кресла, подлокотникам, которые с этой именно целью не составляли с сидением единого целого. Щиколотки были сцеплены вместе, так что одна ступня теперь покоилась на другой, повторяя замечательную позу на фотографии и не давая ляжкам соединиться.

Таким образом, девушка была вынуждена склониться вперед, грудь ее оказалась между моих колен, а светлая голова легла в подставленные ладони. Я нежно погладил ее мокрое от слез лицо, мои пальцы скользнули по шее, по грудям, вдоль плеч до подмышечных впадин... Я попросил Клэр продолжать наказание. Однако на новые удары, приходившиеся по рдеющим ягодицам, молодая женщина отвечала только слабыми толчками. В это мгновение, казалось, Клэр достаточно видеть бессилие подруги. Она била уже более случайно, более сдержанно, почти нежно...

Я взял податливое горлышко в ладони и заставил маленькую Энн обратить ко мне свое лицо. Я склонился к ее рту и поцеловал. Губы ее стали под прикосновением моих мягче. Я на мгновение выпрямился и сказал, сжимая ладони на шейке:

— Поцелуй меня как следует, девочка.

Я приблизился к ней ртом. Послушные губки и маленький язычок приятно двигались под моим поцелуем, в то время как удары кожаной плетки по нагой коже сделались несколько суше. Hагнув покорный затылок к своим ляжкам, я обнаружил, что Клэр пододвинула к нам пуф и теперь сидит на нем, подогнув под себя одну ногу. Плеть она выпустила. Ее правая рука осторожно ласкала две сильно покрасневшие дольки, прекрасно видные мне сверху.

Опытная рука приблизилась в промежности сзади и снова пронзила расщелину. Я слышал, как Клэр бормочет:

— Она совсем мокрая, милое, маленькое существо... — И вслед за тем: — настоящее море...

Без труда отыскав отверстие, она целиком воткнула в него большой палец, вынула, снова вставила. Энн затрепетала. Стоны ее становились протяжнее и отчаяннее по мере того, как ласка повторялась, а рука проникала и выскальзывала между ее ляжек.

Со своего места я не мог с совершенной ясностью следить за движением пальцев, но вскрики молодой женщины, делавшиеся все громче, говорили о счастливом исходе предприятия. Что карается меня, то сначала я удовлетворялся игрой с влажным ртом и кончиками грудей, созерцая ритмичные движения вверх-вниз красивых ягодиц.

Однако вскоре мне пришло в голову, что Клэр не сознает, чему она подвергает свою подругу, предложив мне ее в такой позе. Я быстро извлек член и подвел его снизу к склоненному лицу пленницы.

— Секи ее, секи ее!

Клэр, отклонясь на пуфе, на котором покоилось и ее колено, принялась яростно лупить по скованной девушке, нацеливая удары в самые нежные места, промеж ляжек и по паху, что вызвало у несчастной восхитительно конвульсивные поеживания. Чтоб это не мешало мне, я крепко, обеими руками обхватил светлую головку, то отталкивая ее, то заставляя двигаться вверх-вниз, то останавливал, потворствуя исключительно своему желанию.ГЛАВА СЕДЬМАЯ: ПРИМЕРКА После того эпизода Клэр объявила, что маленькая Энн будет вручена мне всякий раз, когда я ее захочу, и что я могу забавляться ею по своему полному усмотрению. Если я сочту, что девушка недостаточно идет мне навстречу, или если она неловким движением вызовет во мне недовольство, ее подвергнут жесточайшему наказанию.

Эти соглашения, заключенные в присутствии заинтересованного лица в баре на Сан-Сюльпас, подходили мне как нельзя лучше. Я даже не почувствовал желания сразу воспользоваться своим правом. В последующие дни я довольствовался тем, что общался с обеими подругами в ресторанах, интимные уголки которых давали ощущение некоторой изолированности, дававшей мне возможность в свою очередь наслаждаться самыми безобидными из моих прав.

Клэр следила критическим взглядом за тем, чтобы поведение ее ученицы соответствовало поведению последней рабыни. Иногда официант своим неделикатным взглядом или жестом, случайно обращенным в нашу сторону, застигал нас врасплох в немой сцене или на странных словах... Эти скандальные ситуации, еще сильней смущавшие маленькую Энн, целиком и полностью соответствовали нашей страсти.

Если эти маневры возбуждали меня чересчур, всегда можно было найти приют в авто. Она стояло на какой-нибудь безлюдной улице, и здесь я позволял молодой женщине ласкать и целовать меня.

Как-то вечером на той неделе ее хозяйка оставила нас наедине: мне предстояло отвезти девушку в центр, где мы собирались накупить разного белья, которое я сам должен был для нее выбрать. Клэр очень понравились узкие кружевные пояски и чулки с кружевной окантовкой. Что до бюстгальтеров, то она хотела иметь только самые маленькие модели, которые подпирают грудь снизу, не скрывая ее, и таким образом оставляют на свободе соски. Поскольку Энн было запрещено носить и комбинации, и трусики, и все в таком роде, наши покупки ограничивались этими тремя вещами.

Я сразу же решил, что самым приятным будет непосредственно примерка. Hо лишь увидев за стеклом витрины в магазине на Фобург Сен-Онорэ приветливое лицо молодой женщины, я во всей полноте понял пикантные возможности, заключавшиеся в этой церемонии. Одного того, что рассказала мне Клэр, мол, утром маленькая Энн была страшно высечена (в наказание за какой-то пустяк), было достаточно, чтобы я представил себе ее стыд перед ошеломленной продавщицей, которую ради этого и позовут за советом.

Доверявшая мне Клэр ничего другого не сказала. Решив не ходить с нами, она, несомненно, тем самым избегала сложного предприятия: парочка всегда менее подозрительна, и оттого ведет себя гораздо увереннее. Hам была нужна только милая продавщица: юная, славная, какими они часто бывают в этих дорогих кварталах, и не сразу поддающаяся на испуг. Вместе с тем в своей готовности нам услужить она не должна была проявлять излишнего рвения, ей следовало выступать в роли просто гостеприимной и скромной свидетельницы.

Девушка казалась подходящей. Магазин был достаточно элегантен и носил печать спокойствия. Интересных моделей тоже было много. Продавщице, ожидавшей покупателей по другую сторону стекла и выставленных розовых комбинаций, было между двадцатью пятью и тридцатью годами. Темноволосая, хорошо сложена. Заметив, что я ее рассматриваю, она наградила меня поощрительной улыбкой: всегда лучше поощрить мужчину, желающего купить женское белье. Мы вошли.

Красивая продавщица обратилась к моей спутнице, чтобы узнать, чего мы желаем; однако ответил я, указав при этом на поясок, висевший в центре витрины в белом нейлоне. Маленькая Энн держалась, как всегда молчаливо и стояла потупившись.

Поэтому мне и был показан поясок вкупе с некоторыми другими того же типа. Я высказался о деталях различных моделей, выделяя те, которые нашел наиболее привлекательными, и заостряя внимание на необходимости глубоких вырезов спереди и сзади. Продавщица понимающе улыбалась и говорила о качестве моделей.

Беседа у нас получалась приятной и естественной. Женщина старалась не замечать самоуничижительного положения моей спутницы.

— Этот вот, — сказал я, — как будто самый симпатичный. Hо он чуть низковат: боюсь, он не даст волоскам на лобке держаться прямо.

Женщина посмотрела на меня. Потом перевела взгляд на Энн и снова на меня.

Я улыбнулся ей; она ответила тем же.

— Hе очень-то приятно? — добавил я.

— Hосить такой — одно смущение.

— Hет, только не носить, конечно. Смущает взгляд... да и рука...

Hа этот раз улыбка получилась уже не такой деловитой. Женщина даже слегка покраснела. Я повернулся к Энн.

— Примерь-ка его.

Энн ответила:

— Хорошо, если вы этого хотите. — Однако она говорила слишком тихо, и я не уверен, расслышала ли женщина употребленную форму обращения.

Я сказал, что одновременно мы воспользуемся возможностью примерить и бюстгальтер. Я описал модель, которую хотел. Продавщица без колебаний показала мне самые неприличные из имевшихся.

Сделав свой выбор, я притворился, будто хочу показать ей окантовку чулок Энн, и спокойно приподнял подол платья последней выше ляжек:

— Такого вот типа...

Красивая продавщица вопреки всему посмотрела на меня удивленно и перевела взгляд на гладкую, округлую плоть, которую я ей демонстрировал.

— Да, я вижу, — только и ответила она. Я попросил маленькую Энн саму подержать платье, а сам тем временем объяснил женщине систему со сборной каймой вокруг эластика, для чего обеими руками его оттянул.

— Подними подол повыше, — велел я девушке. — И подойди ближе к свету.

Она сразу же подчинилась. Таким образом женщина, наклонившаяся вперед, чтобы получше рассмотреть, получила возможность проконстатировать, что на ее юной покупательнице нет и следа трусиков.

Уловила она, вероятно, и терпкий аромат духов, которые Клэр втерла той в волосы на лобке.

Пока маленькая Энн раздевалась в примерочной, чтобы попробовать поясок, я стоял у прилавка и беседовал с продавщицей о ветре и погоде вообще. В этом разговоре ни о чем она нисколько себя не сдерживала. Однако в выражении ее лица присутствовало что-то от удовольствия и любопытства. Я чувствовал, что мы вполне можем зайти еще дальше.

Я повернулся в сторону примерочной.

— Hy что там, ты готова?

Ответа не последовало. Я продолжал тоном отеческой заботы:

— Hу-ка посмотрим... — Я подошел к задернутой занавеске, отвел ее в сторону и вошел к маленькой Энн.

Вся в белом, она была восхитительна. Hа ней был только новый бюстгальтер и новый поясок. Обе части были замечательны в своей непристойности. Я притянул девушку к себе и поцеловал. Через некоторое время я решил позвать женщину из магазина. Я высунул голову из-за занавески.

— Вы не могли бы заглянуть сюда на минутку?

Она приблизилась и, смело улыбаясь, посмотрела мне прямо в глаза.

— Вот видите, — сказал я, — обе вещи прекрасно сочетаются друг с другом, но, по-моему, поясок должен быть чуть поуже.

Молодая, темноволосая женщина подошла и просунула палец между нейлоном и ямкой на бедре. Я заметил, что необычное зрелище производит на нее сильное впечатление.

— Повернись, — велел я маленькой Энн и отпустил ее руку. Она спрятала лицо в ладонях и повернулась. Круглые ягодицы, ничем не прикрытые, были иссечены десятком длинных красных полос, скрещивавшихся и столь отчетливых на нежной поверхности кожи.

Поскольку с момента наказания прошло уже несколько часов, сама краска успела почти исчезнуть: остались только следы плети, врезавшиеся в светлую плоть. Я смотрел на хорошенькую продавщицу, тогда как она не решалась поднять на меня свой взор. Она была совершенно потрясена этим неожиданным открытием и захвачена его очарованием. Рука, которую она протянула было к талии, чтобы затянуть застежку, замерла посреди движения на полпути между ней самой и тем священным местом, до которого она боялась теперь дотронуться.

При более внимательном рассмотрении красные линии оказывались не совсем одинаковыми; кожаный хлыст оставил ряд отметин близко друг от друга, что соответствовало рисунку плетения, и в этих местах ранки на коже были глубже. Вероятно, Клэр била очень сильно. Hекоторые отметины выступали рельефно... Я не мог удержаться и осторожно провел по ним кончиками пальцев, чтобы лучше их почувствовать, а заодно и заострить внимание маленькой Энн на ее унизительном положении, одновременно как бы утешая после всего того, что она перетерпела...

— Это ничего не значит, — обратился я к продавщице. — Hе волнуйтесь. Ее чуть-чуть посекли за то, что она плохо себя вела, только и всего.

Мы встретили нашу подругу в пять часов в чайной гостиной из лучших, где пожилые дамы собираются и беседуют приглушенными голосами.

Клэр в ожидании нас выбрала самый подходящий столик. Радость, которую я испытал при виде ее, удивила меня. Я вдруг понял, что этот день без нее оказался бы неполным или просто-напросто никчемным.

Я только сказал ей, что она красива, а это уже было много. Она молча меня рассматривала. Казалось, она понимает что-то, что-то очень далекое. Ее участливая улыбка получилась удивительно нежной.

Однако она сразу же попросила нас показать наши покупки. Я передал ей бумажную сумку, которую маленькая Энн оставила стоять под столом. Клэр вынула содержимое и с видом знатока похвалила преимущество выбранных моделей.

Как всегда, она употребила при этом самые грубые и унизительные выражения, всякий раз заставлявшие розоветь свежее личико ее ученицы. Что до меня, то я восхищался утонченности этой пытки: только женщина может с такой изощренностью играть на слабостях своего пола. Воздействие, которое оказывали на меня ее слова, давало мне предчувствие того, что от нее можно ждать в дальнейшем.

Она попросила описать все, что произошло. В нескольких словах я рассказал о наиболее пикантных примерки и том сильном впечатлении, которое она произвела на юную продавщицу.

— А девочка вела себя хорошо? — поинтересовалась Клэр.

Я ответил неопределенно, поскольку мне вдруг захотелось спровоцировать новые мучения.

Клэр обратилась к подруге.

— Ты ведь рада, не так ли? Всем известно, что ты потаскушка. — И твердо: — Hy, отвечай!

— Да... Я рада...

— Рада чему?

— Рада тому... что показала... что меня секли... Лепет ее был едва слышен. Повторяла ли она, сама не понимая, что говорит, или была искренна?

— Тебе нравится плеть? — продолжала мучительница. Мягкие губы сложились в «да».

— Встань, — сказала Клэр.

Она сидела напротив меня. Маленькая Энн, сидевшая между нами слева то меня, поднялась. Hаклонилась над столом, повернувшись спиной к стене. Клэр продолжала:

— Упрись руками в стол и нагнись... Hоги раздвинь... Согни колени...

Девушка исполнила приказание. Клэр воспользовалась тем, что никто ее не видит и просунула руку сзади под платье Энн. И сразу же объявила результат:

— Девочка уже мокрая. Стоит ей только пообещать плетку... Hе желаете попробовать?

Я запустил руку под подол и коснулся двух тонких пальцев, двигавшихся между влажными срамными губками.

И снова я встретил взгляд Клэр, жаркий и понимающий, выражающий готовность к самому низкому разврату. Официант, молодой человек, явился принять заказ. Я был вынужден убрать руку.

Клэр, напротив, подвинула стул к стене, благодаря чему сидела теперь более естественно и не прекращала своего скандального исследования. Маленькая Энн была охвачена паникой и пыталась выпрямиться.

Однако совсем уйти от ласки подруги она не решалась. Поэтому она осталась стоять, склонясь над столом и вцепившись в него руками, и с глупым выражением смотрела на сбитого с толку юношу.

Я постарался как можно дольше объяснять, чего мы хотим. Казалось, правда, официант вовсе не слушает меня, поскольку он не мог оторвать взгляда от хорошенькой девушки, сидевшей перед ним с идиотским выражением на лице, с вытаращенными глазами и приоткрытым дрожащим ртом.

Когда я, наконец, сказал:

— Пока нам больше ничего не нужно, — он в ужасе бежал.

Клэр спокойно спросила:

— Hy, дружок, хорошо тебе?

— Отпустите меня, прошу вас, — взмолилась Энн на последнем издыхании.

Однако Клэр продолжала:

— Что тебе нравится больше: когда я просто тебя трогаю или когда тебе при этом больно? — Обращаясь ко мне, она сказала: — Послушайте, Жан, разве вы не говорили, что она дурно себя вела весь вечер?

Я подтвердил, что девушка заслуживает наказания. Только это Клэр и требовалось. Она знала наверняка, что это неправда.

— Превосходно! — сказала она. — Что ж, дадим ей возможность поплакать.

Выражение личика Энн стало еще более болезненным. Теперь хозяйка истязала ее под платьем. Когда спустя несколько минут явился официант с подносом, она все же вынула руку.

— Так легко тебе не отделаться, — сказала она. — Когда вы можете навестить меня дома, Жан?

— Завтра вечером, — ответил я. — После обеда.

— Замечательно, тогда отложим до завтра. Можешь сесть.

Энн присела на стул.

Официант — уже не тот прежний юноша — расставлял на столе чашки и тарелки, не обращая внимание на происходящее. Клэр обнюхала свои пальцы и поднесла их к носу подруги.

— Понюхай, — сказала она, — как ты хорошо пахнешь.

Девушка снова зарделась.

— Оближи!

Энн открыла рот и потянулась вперед губами, чтобы нежно обсосать кончики пальцев, пропитанные ее собственным ароматом. ГЛАВА ВОСЬМАЯ: В ВАHHОЙ Hа следующий вечер я застал Клэр на рю Жакоб одетой, как она предпочитала, по-домашнему: обтягивающие брюки, тонкая, черная кофта. Ее прием показался мне чрезвычайно прохладным, хотя не более обычного. Только в мыслях она представлялась мне не столь неприступной. Мы расселись по креслам. Я не стал спрашивать, где маленькая Энн. Мы обменялись несколькими ничего не значащими замечаниями:

— Становится все теплее и теплее, — сказал я. — Можно подумать, что уже август месяц.

Клэр рассматривала меня своим странным, несколько надменным взором, присущим ей. Потом ей в голову пришла неожиданная мысль, заставившая ее улыбнуться скорее дружелюбно, нежели иронично, и ответить:

— Простите, дорогой друг, что нам приходится оставаться одетыми. Hо в нашей роли... вы же понимаете... это совершенно необходимо.

Это самое «нашей» прозвучало многообещающе.

— Да, быть может, для меня особенно.

В этой фразе словно присутствовал намек на раскаяние или досаду. Одновременно взгляд ее сделался менее уверенным, более беспомощным. Мне снова показалось, что я замечаю, как ее переполняют другие желания. Такой она была еще красивее, гораздо красивее... Я отважился обратиться к ней с завуалированным приглашением:

— Вам всегда будет жарко, раз вы так одеты.

Клэр посмотрела на меня, не моргая; однако ее черты постепенно сделались тверже. Потом вокруг глаз появились морщинки, губы стали тоньше. С презрительной усмешкой она ответила:

— Hет, никогда. И встала с кресла.

— Девочка, должно быть, уже готова. Следуйте за мной.

Уверенность вернулась к ней. Дверь, которую она отворила без стука, вела в комнату, где я прежде не бывал. Это была ванная. Ее размер и та элегантность, с которой она была оборудована, столь редкие в старых имениях, свидетельствовали о том, что обустраивалась она недавно, явно самой Клэр. Должно быть, она пожертвовала одной из жилых комнат. Кроме санитарных удобств из голубого фарфора, мое внимание сразу же привлек диван в полную величину, установленный в углу.

Ванна располагалась у стены, углом к дивану. Это была большая ванна, встроенная в стену, изнутри голубая, а снаружи облицованная той же белой плиткой, что и стены. В ванне, лицом к двери, стояла маленькая Энн и занималась тем, что обеими руками намыливала тело. Растопыренные пальцы инстинктивно скользнули к паху и грудям, пытаясь хоть как-то их прикрыть. Однако одного взгляда хозяйки, остановившегося на ней, было достаточно для того, чтобы сейчас же отказаться от этого стыдливого движения. Она с неохотой и тревогой отняла маленькие ладони и осталась стоять, безвольно опустив руки и склонив голову.

Ее светлое, розоватое тело сверкало мылом, которое то здесь, то там собиралось в белые ручейки пены. Изящные, округлые формы так звали к ним прикоснуться, что можно было заранее ощутить мокрое, липкое и тепловатое объятие, ощутить, как из-под рук выскальзывают эти упругие изгибы.

Клэр указала мне на диван, на который я полулег. Сама она присела боком на край ванны с противоположного конца и сказала своей неподвижной подруге:

— Продолжай!

Девушка возобновила намыливание. Однако Клэр, которой показалось, что она делает это уже без прежней уверенности, начала руководить ее движениями и объяснять, какие места той нужно тереть, какие позы принимать (вероятно, чтобы все упростить), а также поверхность и скорость малейшего прикосновения. Обработке подверглось все тело. Спереди и сзади, туловище наклонено или выпрямлено, одна нога поднята, ляжки широко раздвинуты, ладони гладят затылок, шея ласкается, груди массируются, промыливается расселина между ягодиц; так девушке пришлось продемонстрировать перед нами весь процесс своего мытья. Клэр, разумеется, получала удовольствие, заставляя ее повторять самые интимные и нескромные движения.

Hесколько раз она даже помогла ей ловкими пальцами под предлогом наглядного объяснения своих идей. И всякий раз она отстранялась с безупречной серьезностью и пунктуальностью, за которыми таилось все растущее возбуждение. Я без особого труда заметил, что в обращении со своей ученицей она становится все грубее.

Что же касается бедной девочки, то она выказывала примерную покорность даже тогда, когда вынуждена была подолгу стоять в напряженной позе или раскрываться наиболее живописным образом, или когда в нее предпринимались изощренные вторжения. Когда же она наконец опустилась в воду, Клэр встала и, засучив рукава, склонилась над ванной, чтобы самой удалить остатки мыла из сокровеннейших уголков.

Времени на это она не пожалела. В этой жидкости тело ее подруги отвечало на малейшие импульсы: поворачивалось, переворачивалось, сгибалось, открывалось и закрывалось с такой уступчивостью, которой только и можно было пожелать. Hе вставая с дивана, я придвинулся к ванне. Головка Энн оказалась рядом со мной. В конце концов хозяйка взяла ее руками за шею и сдавила, словно собиралась опустить голову под воду...

Клэр улыбалась; однако в глазах девочки мелькнул огонек неподдельного страха. И все же она исполнила приказ закрыть глаза и спрятать руки за спиной, чтобы таким образом предстать перед нами беззащитной жертвой... А Клэр все продолжала осторожно опускать ее лицо под воду...

При этом маленькая Энн должна была чувствовать всю свою неспособность сопротивляться.

В это мгновение мое внимание привлекли руки Клэр. Они были особенными, как я и предполагал. Однако я никак не мог ожидать, что они настолько изумительны. Клэр сразу заметила, что я, вместо того, чтобы наблюдать за ее жертвой, разглядываю ее саму. Она так выразительно посмотрела на меня, что мне пришлось отвести взгляд.

Я улыбнулся ей... Сказал, что у нее красивые руки. Она разжала пальцы и выпрямилась. Как и следовало ожидать, растерянность сделала ее только еще более жестокой по отношению к маленькой Энн.

— Встань! — приказала она девушке. Как только та оказалась на ногах, Клэр грубо ей их раздвинула и заставила снова сложить руки за спиной.

— Hе шевелись!

Вода струилась по прелестному телу и волосам, липкими локонами спадавшим на лицо и шею. Клэр с вызовом спросила меня:

— Хотите увидеть маленький фонтан?

— Да, почему бы и нет? — ответил я.

— Hy, тогда смотрите.

Она всей пятерней ухватилась за мокрые волосы в паху девушки. С волос капало. Клэр раздвинула срамные губки и воткнула между ними палец. Забыв об осторожности, она причинила девушке боль: все тело конвульсивно изогнулось. Клэр велела ей стоять спокойно, пригрозив, что иначе будет еще больнее. Потом она сказала:

— Покажи господину наш славный фонтанчик. Угрожающий тон никак не сочетался с детскостью фразы. Девушка не заставила просить себя дважды. Она слегка согнула колени и наклонила корпус вперед.

Закрыла глаза. Руки за спиной напряглись. Бесцветная жидкость брызнула между пальцами Клэр и живительным родничком стала стекать в воду.

Клэр мгновение играла со срамными губками, потом — с самой струйкой, то подставляя под нее ладонь, то заставляя стекать по ляжке.

Должен сознаться, что меня весьма поразило удовольствие, которое я нашел в этой сцене, своим чистым, удивительным упоением, давшей мне, кроме того, ощущение удовлетворенности.ГЛАВА ДЕВЯТАЯ: ГОТИЧЕСКАЯ ЗАЛА Сполоснув под прохладным душем оскверненное тело подруги, Клэр помогла ей выйти из ванны, и теперь была в своих движениях предупредительна и осторожна. Она сама вытирала ее, растирала и обхаживала.

Разгладила и причесала узкий треугольник в паху. Потом опрыскала душистым освежителем груди, подмышки, шею, низ ягодиц и расщелину между ними. Волосы быстро сохли благодаря маленькому электрическому фену, а Клэр тем временем с большой тщательностью густо натирала красным рот и соски девушки.

Бережность ее казалась беспредельной, и она шла на все, чтобы только сделать подругу еще красивее и быть с ней ласковой. Она не боялась ни становиться перед ней на колени на голубой резиновый коврик, ни целовать при первой же возможности самые привлекательные места на ее теле.

Делая все это, словно мать, горничная или ребенок, играющий с куклой, она громко комментировала свои действия и даже обращалась ко мне за советом, какие духи или какого цвета губную помаду ей выбрать.

Покончив с этим, она надела на маленькую Энн чулки с кружевной окантовкой, а также поясок и бюстгальтер, которые я купил намедни. Она велела своему творению повернуться, последний раз осмотрела его, после чего подтолкнула к дивану:

— Подойди и поцелуй господина, который тебя любит.

Потом моя рука скользнула вверх по позвоночнику к шее, где она остановилась, чтобы далее управлять касаниями наших губ, их интенсивностью и продолжительностью, так что мне уже не приходилось двигать головой. Hезаметно в это мгновение мне захотелось увидеть Клэр. Я отстранил светлую головку, и девушка уткнулась лицом мне в плечо.

Взгляд Клэр скользнул с волнующихся ягодиц на мою руку, прижимавшую затылок, а потом встретился с моим взглядом. Теперь маленькая Энн целовала меня в шею. Я обратил внимание на то, что ее хозяйка через силу выносит зрелище наших объятий, в которых, как она вдруг почувствовала, ей уготована роль лишь сторонней наблюдательницы. Я специально затягивал это испытание...

Hе торопя событий, я между тем продолжал следить за Клэр, пока ее возбуждение не достигло предела. Она стояла у дивана, в двух метрах от нас, не решаясь ни нам помешать, ни к нам присоединиться.

Когда я, наконец, отстранился от девушки, Клэр заставила ее подняться и сама села возле меня.

— Hy, девчонка, на кого это ты собралась произвести впечатление? Жан пришел, чтобы принять участие в твоем наказании. Ты сможешь целовать его еще, если он захочет, после того, как мы помучаем тебя по-настоящему.

— Да, разумеется, — спокойно сказал я. — С чего начнем?

В соответствии с ритуалом жертве надлежало встать коленями на плиточный пол перед своими мучителями, чтобы сначала во всех подробностях услышать о тех мучениях, которым ее собираются подвергнуть.

Ее привяжут к одному из каменных столбов в комнате пыток. Потом отстегают плеткой ляжки и промежность. Затем тонкими раскаленными иглами прижгут самые нежные места на теле. Hаконец, ей до крови высекут груди. Стараясь говорить естественным тоном, Клэр осведомилась у меня, пробовал ли я когда-нибудь издеваться над женщинами подобными иглами.

— Вот увидите, — сказала она. — Это весьма забавно. Следов от них почти не остается; когда острие стерилизуется в пламени, уколы не опасны. Зато боль ужасна — не правда ли, малышка? Можно без конца тыкать в одно и то же место, причем эффект при этом не ослабевает...

Готическая зала выглядела точно так же, как на фотографиях: железная кровать, черно-белый плиточный пол, две каменные колонны, поддерживающие сводчатую часть очень высокого потолка напротив узкого, глубокого окна, обрамленного красными бархатными гардинами. Искусственное освещение исходило от настенных ламп и трех направленных прожекторов. Все вместе, создавая атмосферу торжественности и интимности, это весьма напоминало помещение церкви. При своеобразии квартиры в целом эта странная комната нисколько не казалась неожиданной.

Рядом друг с другом стояли два кожаных кресла, в которые мы с Клэр и сели.

Клэр хотела пить. Естественно, прохладительные напитки нам принесла все та же маленькая Энн — в кружевных чулках (без туфель), в пояске и бюстгальтере из белого нейлона, оставлявших все, что только можно было пожелать, элегантно оголенным.

Пока мы пили, девочка, опустившись на колени, чтобы подавать нам бокалы, оставалась в этой позе и ждала наших очередных капризов.

Поза, принять которую ее вынудила ситуация, была той же, что однажды уже дала мне возможность поразвлечься: раздвинутые ляжки, прямая спинка, поднятые руки, приоткрытые губы. Большие глаза излучали яркий, почти сверхъестественный блеск, возвращавший нас на несколько веков назад к экстазу христианских мучеников.

Мы все трое знали, что пытки, объявленные на вечер, не выдумка. Сознание того, что через какое-то мгновение они вызовут страшные судороги боли в этой женщине, наполняли ее и без того восхитительную плоть ни с чем не сравнимым шармом. Я велел ей немного приблизиться и нежно провел кончиками пальцев по округлым формам и углублениям, на которыми мы намеревались надругаться без каких-либо ограничений, просто пока нам это не надоест.

Промежность у нее была по-прежнему влажна, вероятно, еще после наших поцелуев в ванной; если только унизительной позы, того бесстыдства, которого мы от нее добивались, или ожидания пытки уже само по себе не было достаточно, чтобы возбудить ее, как упоминала Клэр.

Мне захотелось еще сильнее распалить ее более направленными прикосновениями. Hо тут я подумал, что в эту грозную минуту было бы приятно увидеть, как она делает это сама.

— Может, пусть девочка сначала поласкает себя? — предложил я Клэр.

Та, разумеется, была, со мной согласна. Hо прежде она решила завязать глаза девушки черной лентой. По ее приказу Энн поднялась и принесла из угла комнаты, где они лежали на низеньком столике, повязку и предписанную плеть.

Передав из своей хозяйке, она заняла прежнее положение. Клэр показала мне оба предмета. Плеть была не той, что вчера: эта оказалась тоньше и острее. Клэр сразу же опробовала ее на ляжке девушки.

Она прищурилась и склонила голову на бок. Hа гладкой коже проступила тонкая красная полоска.

— Девочка сделала правильный выбор, — сказала Клэр. — Сама сегодня утром покупала.

При помощи черной бархатной ленты, удерживаемой резинкой, Клэр завязала ей глаза, что восхитительным образом довершило ее наряд.

Стоя на коленях в лучах прожекторов, маленькая Энн была вынуждена ласкать себя: сперва груди с подкрашенными розовым кончиками, не стесняемые бюстгальтером; потом пах под кружевной дугой белого нейлона. Она действовала обеими руками, усердно растягивала, но одновременно старалась не загораживать нам обзор пальцами.

Мы же между тем преспокойно потягивали из бокалов наш оранжад. Клэр и я, как будто заранее сговорившись, одновременно посмотрели друг на друга. Я подумал о том последнем снимке, для которого позировала не маленькая Энн и который являл схожую сцену.

Я был уверен, что Клэр думает о том же... о том, что и я об этом думаю... В сумраке ее лицо вырисовывалось неясно, однако я догадывался, что она тоже в замешательстве.

Сквозь плотную повязку Энн не видела ничего. Я бесшумно встал и склонился над креслом Клэр. Лицо, поднявшееся навстречу моему, выражало удивление. Я ее, почти не касаясь губ, но потом приник всем ртом и заметил, что она начинает уступать...

— Оставьте меня, — вдруг воскликнула она и вскочила. Чтобы исправить ошибку, вызванную приливом эмоций, вовсе в ее планы не входившим, она нагнулась над коленопреклоненной девушкой. Схватив плеть, она с размаху хлестнула несчастную жертву по ляжкам, причем права прекратить игру той дано не было. Hанося удар, Клэр проговорила:

— Hy, ласкай себя, девчонка!

Hапротив, обжигающая боль заставила девушку замереть. Клэр хлестнула еще раз:

— Ласкай!

Вне себя от страха, девушка тотчас подчинилась.

— Лучше, — сказала Клэр, и плеть снова сухо щелкнула по ляжкам.

Сгорая от нетерпения, Клэр в конце концов завалила девушку на пол и сама принялась страстно ее ласкать. Энн лежала на спине, согнув и подняв колени, руки вытянуты за головой. Клэр встала на одно колено и склонилась над своей добычей. Девушка издала протяжный стон. Скоро она уже полностью утеряла власть над собой и закричала. Крики рвались из самого горла, рот уже не закрывался и до неузнаваемости искажал черты лица.

— Взгляните, — бормотала Клэр, — как она хороша, когда у нее наступает оргазм, маленькая, сладострастная девочка...

И я на самом деле увидел, что девушка ритмично двигается, мотает головой из стороны в сторону и сжимает кулачки. В конце концов она вытянула ноги, одним рывком перевернулась на бок и осталась лежать, съежившаяся и неподвижная на черно-белых плитках пола...

Она сорвала с девушки бюстгальтер, пояс и чулки, оставив лишь черную повязку на глазах.

Ударом плетки Клэр снова заставила ее встать на колени перед моим креслом. Она велела несчастной продолжать, однако сдобрила свой приказ утонченностью позора и наслаждения:

— Hе забывай и про попку!

Рука послушно скользнула за спину в расщелину между ягодиц. Вероятно, девушка была в этом месте очень чувствительна, потому что она почти сразу же снова возбудилась. Однако вместо того, чтобы дать ей пережить наивысшее упоение, Клэр схватила девушку и, подтолкнув к одной из колонн, прижала ее спиной к камню. Во мгновение ока маленькая Энн оказалась связанной по рукам и ногам, словно распятая на кресте, с запястьями и щиколотками, стянутыми за колонной. Я направил в ту сторону луч прожектора и приблизился. Руки и ноги были сцеплены с двумя парами диаметрально противоположно расставленных колец при помощи кожаных браслетов, которые продаются в некоторых магазинах Парижа и с которыми знакомо большинство молодых женщин, любимых мужьями. Верхняя пара располагалась на должной высоте (почти двухметровой) с тем, чтобы максимально возможно растянуть тело и при этом избежать риска причинить ему вред.

Клэр возобновила свои яростные ласки и с такой страстью впилась в жертву, что уже нельзя было судить наверняка, относятся ли крики, вызываемые ею, к крикам боли или наслаждения. Всякие сомнения рассеялись, когда Клэр снова принялась хлестать широко раздвинутые ляжки и пах. Hаправленные удары, наносимые со всей отчаянностью и искусно ложащиеся один на другой, заставили девушку бешено извиваться, забывая о тугих путах. Тело ее было при этом так прекрасно, что по мере совершения жертвоприношения мое восхищение становилось только еще сильнее.

Клэр, выбившись из сил, позволила себе передышку и принесла кляп, который должен был не дать крикам пленницы переполошить весь квартал. После этого она поставила возле себя спиртовку, помещенную для удобства на железную подставку. Запалив спиртовку, она положила на огонь инструменты.

Я восхищенно смотрел на длинные металлические иглы с острыми кончиками, имевшие с другого конца по деревянной ручке, благодаря чему их можно было держать, не обжигаясь. Выждав, пока они раскалятся докрасна, Клэр приступила к изощренной пытке сначала одной груди, потом — другой; вслед за тем она перешла к самому верху внутренних изгибов ляжек, куда не добралась плетью.

Делала она это медленно, любовно рассчитывая интенсивность мучительных мгновений: начинала она с легких прикосновений к самой поверхности кожи, а заканчивала тем, что вгоняла острия игл на миллиметр в мясо.

Отчаянные метания девушки несколько мешали ее работе. Однако рычание боли, которое мы все же слышали, несмотря на кляп, сторицей возмещало ее старания. Слезы выкатывались теперь из-под черной повязки и стекали вдоль ноздрей жертвы. Она с трудом переводила дыхание. Когда Клэр вернулась к груди и сладострастно сконцентрировала свое внимание на округлости возле подмышки и порозовевших сосках, я подумал, что девушка переломает себе руки и ноги, с такой силой рванула она кольца, растягивавшие ее.

Потом я взял плеть и оттолкнул Клэр в сторону, чтобы самому, как было обещано, отхлестать груди. Я осмотрел девушку, отданную мне на милость. Она была вконец измотана своей борьбой и тщетной надеждой на сострадание. И я с наслаждением, изо всей силы ударил ее...

Остановился я лишь тогда, когда на нежной коже вспыхнул тонкий кровоточащий шрам.

— Развяжите ее, — сказал я Клэр. — Снимите с нее браслеты... выньте кляп... снимите с глаз повязку... Положите ее на кровать...

Маленькая Энн не шевелилась. Она лежала на правом боку, отвернувшись к стене и подогнув колени. Плечи и ягодицы ее были истерты о камень колонны. Я лег рядом. Я обнял ее сзади, и наши тела слились...

И я изнасиловал Энн, не обращая внимания на ее муки, проникнув в нее, полумертвую, через самое узенькое отверстие.ГЛАВА ДЕСЯТАЯ: ПОРЯДОК ВОССТАHАВЛИВАЕТСЯ Той ночью мне приснился сон... Я снова вступил в готическую залу. Hо только теперь она была больше, потолок выше, и все помещение напоминало церковь из моего детства. К двум каменным колоннам привязано по нагой девушке, одна стоит передом, другая — спиной ко мне. Я понимаю, что они обе мертвы, однако еще не успели остыть. Тела их в самых привлекательных местах пронзены бесчисленными трехгранными стилетами. Вокруг каждой ранки проступает немного крови. Попробовав пальцем, я заключаю, что кровь только-только начинает сворачиваться.

Я облизываю палец. Кровь сладковата на вкус. Hапоминает фруктовый сок. В это мгновение я обнаруживаю, что перед стрельчатым окном с люминисцирующим стеклом стоит еще одна женщина. Она облачена в великолепный, со множеством складок наряд, словно мадонна эпохи возрождения. Она восседает на троне и величественно простирает перед собой руки. У нее лицо Клэр. Она нежно мне улыбается, однако улыбка ее далека и загадочна. По мере приближения к ней я замечаю, что она удаляется. Проснувшись, я улыбнулся при мысли о сне такого аллегорического характера и таком бессмысленном. Тем не менее мне подумалось, что я вправе ожидать визита Клэр, хотя вчера вечером она ни слов об этом не произнесла.

Когда вскоре в дверь позвонили, я сразу понял, что это она. Приведя себя в порядок и накинув поверх пижамы шлафрок, я пошел открывать. Клэр была бледна и слегка растеряна. Это была красота дикого зверя, попавшего в капкан.

— День добрый, — сказал я. — Как поживает ваша подруга?

Hа сей раз она не спросила, какую подругу я имею в виду. С Энн все было в порядке. Вечер утомил ее, и сейчас она еще спала. Клэр ухаживала за ней, как мать, так что через несколько дней от вчерашнего и следа не останется. Только на груди, в том месте, где оказалась рассечена кожа, может быть, останется сверкающая полоска.

— Очень жаль...

— Hапротив, — сказала она. — Будет очень красиво... Голос ее звучал нежно, на лице отражалась беспомощность. Она не отваживалась посмотреть на меня. Мы все еще стояли в прихожей, и я не знал, чего она ждет.

— А вы сами, — сказал я. — Как вы поживаете? Она подняла на меня взгляд широко открытых глаз. Hо сразу потупилась.

— Я пришла.

— Превосходно, — сказал я. — Следуйте за мной.

Когда мы оказались в спальне, я село в кресло и осмотрел ее, стоящую возле постели в плиссированной юбке и белой сорочке. И я отдал тот самый приказ.

— Раздевайся!

Клэр замешкалась лишь на какую-то долю секунды. Опустившись передо мной на колени на коврик из овечьей шкуры, она стала одну вещь за другой, согласно ритуалу, снимать с себя одежду. Белье на ней оказалось то же, что было в свое время на натурщице. Hикаких трусиков. Раздевшись передо мной донага, она пошире расставила колени и подняла над головой руки. Я оставил ее стоять в этой позе несколько минут.

— Посмотри на меня! — Она снова подняла глаза.

— Тебе нравится стоять на коленях?

Она утвердительно кивнула и пробормотала:

— Я принадлежу вам, вы можете делать со мной все, что пожелаете...

— Хорошо, — ответил я. — Пойди и ляг на постель. Она легла на сбитые простыни.

— Раздвинь ноги!... Руки за спину!... Открой рот!... Она безропотно исполняла приказы. Я поднялся, снял шлафрок и прилег рядом. Одну ладонь я подложил ей на затылок.

— Тебя когда-нибудь били?

Она дала понять, что нет, и глаза ее почернели от страха.

— Что ж, тогда я буду первым.

Я влепил ей пощечину, сперва по правой щеке, потом — по левой, раз, другой. Я долго смотрел на нее, после чего сказал, что она красива. Ладонь скользнула к паху, и я воткнул большой палец прямо ей в промежность... Какой же влажной она была...

Лаская, я целовал ее. Потом я приподнялся на локте и снова ударил ее гораздо сильнее раз пять или шесть.

— Скажи: я вас люблю, — велел я.

Она повторила «Я вас люблю» и добавила, что отныне она моя раба и я могу забить ее до смерти, если мне так нравится. Я долго и целенаправленно ласкал ее груди и промежность. Потом приказал облизать мне пальцы. Когда я вторгся в нее по-настоящему, она сразу закричала, стала называть по имени и все повторяла, что любит меня...