Ученица чародея

Посекундно стряхивая с себя в гостиной слащаво-насмешливые взгляды карликовых амуров с отполированными пухлыми телами, впаянные саркастичным подмастерьем литьевых дел волшебника в массивные бронзовые завитушки необъятного старинного зеркала, я пытаюсь проникнуть всей мощью любопытного взгляда, испускаемого расширенными от напряжения озерами глаз, за ту сторону стеклянного экрана, облагороженного легкой пыльцой патинированного времени; по ту сторону я вижу светлого папу, изо всех сил притворяющегося заинтересованным послушником католического патера, на самом деле являющегося православным шпионом, посланным изучить все таинства экзорцизма, в приступе отеческой слепоты беседующего с американским русскокорневым гостем в одеждах, раскрашенным на павлиний манер, буравящим устричными глазками из горделиво лоснящейся раковины иной ментальности мой зад и, по-видимому, мысленно уже нашедшим ему бытовое практическое применение, забыв о моей голове, приукрашенной русалочьими каштановыми волосами, по-горгоньи змеящимися вокруг моего обеспокоенного лица, внутри которого, в экспериментальной лаборатории мозговых штурмов и причудливых нейронных связей, находятся ответы на все вопросы, которые не приходили в маленькую лакированную черепную коробочку, как китайские шкатулки со сломанными секретами, заезжего гостя; как черное привидение, вплывает Мария, в своем неизменно черном матовом платье, с жестоко обрубленными рукавами и крахмалистым двухлепестковым ромашечным воротничком под сферической довольной головой с вспухшей кралькой, из скрученных, исхудалым глянцево смоляным, питоном волос; она плывет с ртутно сияющим серебряным подносом в торжественно смуглых руках и глуповатой улыбкой фаворитки Людовика XIV Франсуазы-Атенаис де Монтеспан, точно так же улыбавшейся в то коварное время, когда она так недальновидно брала из рук ля-Вуазьен аква-тофану, придуманную ранее самой Теофанией ди Адамо – бесспорно, все они приглашаются на Великий ежегодный бал у Сатаны, но об этом я подумаю завтра – а в эту секунду Мария, с величайшей осторожностью и осознанием важности момента, ставит поднос на белковую льняную скатерть обширного стола, как дар будущим убийцам от Великого Монтесумы, и в замедлившемся от проказ бронзовотелых зеркальных амуров временных микрокадрах, в ином измерении отображается двойник Марии, тянущийся спрутом руки к куполу Пантеона, мирно покоящемся на блюде, намереваясь, так необдуманно, а быть может, и вероломно, нарушить двухтысячелетнее равновесие мировых метафизических сил, охраняющих гобеленовое фактурное полотно истории, чтобы никто не разуверился в том, что Константин Великий утвердил христианство, да Винчи превзошел самого Вероккьо, древнеегипетские пирамиды были возведены изможденными фараоновыми рабами под руководством гениев-Импохепов, а Николай II любил отправлять своей жене тайные нюдсы XIX века, но ничего страшного не произошло, когда вместо окулуса щупальце Марии схватилось за Анкх, венчающий купол псевдоПанеона и отдернула его вверх и в сторону; прокрутившись вокруг своей оси, как грузная детская юла из упорядоченного одинаково счастливого советского детства, Мария подмигивает мне, как бессмертный французский книготорговец Николя Фламель, вышагнувший из патины столетнего зеркала в XXI веке и приглашающий вступить в Приорат Сиона, не подозревая о том, что я читала о мистификации Плантара, она уплывает в сторону кухонного пространства, чтобы затем появиться – о, Кетцалькоатль, помоги! – с очередным неподъемным серебряным блюдом, на котором я замечаю алые кляксы, замечательно исследованные в любом детективе, в котором убийцу угадываешь с самого начала; на этот раз Мария-Соломея, откалиброванным движением заботливых пухленьких щупалец, бездушно ставит на стол для ненасытных утроб бисквитную голову с кроваво-клубничным джемом; продолжая делать заинтересованный вид, что я прихорашиваюсь у магического портала в иную реальность и философски размышляю о том, почему я не надела бюстгальтер, на примитивнорадостный спектр сексуально-сенситивных переживаний лимоннокислого в своей неугомонности и излишнем засиживании сливочной замшевости стула, гостя, я принимаю одно из важных в своей жизни решений, находясь в твердом аквамариновом платье и здравом «здесь и сейчас» - я, с изящноэротичной медлительностью, забавляющей меня саму, снимаю с себя… ответственность, и по-женски, слегка эклектично импульсивно, спешу заняться тем, что меня единственно влечет – делаю шаг в невозможное для многих, но реальное для меня, не на шутку испуганно подрагивающее желе отражающийся ненужной реальности, от моей конкистадорской решимости, зеркальное пространство астрала для встречи с философским камнем...