Мадмуазель Вероника

Осень. Туманы. И рыжие листья.

Пруд утомленной лампадою стынет.

Хоть напоследок всмотреться и вжиться –

Сок пить, чтоб тек по сухой горловине.

Крадучись, улиц плодя кривотолки,

Вызнать сердечную малость хотя бы.

И фаэтон солнца тяжко-громоздкий

Громко трясется на гулких ухабах.

И фонари как фуфайка больного.

Ты опадаешь. Ты тоже устала.

И неприступна, и лучше не трогать.

Петь дифирамбы – лишь лету пристало.

Предан как пес, как любовник заботлив,

Ветер бросает в открытые окна

Леса замшелого шепот щепотью,

Весь до костей и до сердца измокнув.

Горечь сомнений. Кресты назиданий.

Звезды, пугаясь, сугубо сонливы…

Но если нет – то зачем боль мечтаний,

Рук опьяненных изломы, извивы?

Или нам только стреляться осталось,

И виражи злой враждебности круты!

Спелые губы, их кроткая сладость,

Неповторимость сгоревшей минуты.

Лучше б кричала, навскидку ругая,

Снегом швыряясь, кружа черным вихрем…

Но если нет – то зачем ты нагая

Бродишь луною по комнате тихой?

Страх сумасбродством смертельно изранен.

Старым воякою входит признанье.

Слезы прощения – слезы прощанья.

И полыхание – и угасанье.

Длинные сумерки. Краткое счастье!

По бездорожью из дальнего края,

В смуте, зайду из гремучих ненастий

Поцеловать тебя на ночь, родная.

1977