На пороге сияющей вечности. Глава вторая. Инна

"Попроси меня вылизать ****у".

Сетевой диалог. По телефону — мой голос мог бы дрогнуть.

"Вылижи мне ****у".

Эрекция. Пальцы левой руки поглаживают член, оттягивающий на себя шёлк пижамы.

"Когда пришлёшь фотографии?"

Ню.

"Подожди"…

"Я сегодня весь день человечилась".

«Человечилась» значит: Другая девушка, знакомая, написала бы «овощилась».

Приходят фотографии. Чёрно-белые, зернистые. На первой она стоит в зеркале, отведя руками в сторону «мыльницу». Лицо практически неразличимо; ноги вместе; треугольник волос в низу живота. На второй — её кудри, лопатки, спина и зад.

Пижаму я спускаю до колен. Правая рука начинает дрочить. Из динамиков: песня группы The Cure «Let’s go to bed».

Куда мы пришли? Заблудились. Грубым быть пытаюсь, не умею. Жёстким неспособен быть. «Неужели она жестока — она, девочка с глазами оленёнка? » — спрашивает Оксана.

«Куда мы пришли? Заблудились». Выразишь это ещё банальнее, ****острадалец-поэт?

Белёсая жидкость капает на трещины, покрывающие сиденье деревянного стула, и медленно стекает в углубленье. Затёкшие ноги приводят меня в туалет, возвращают в комнату. Туалетной бумагой я вытираю сперму. По телу проходит судорога брезгливости.

"В среду ты встретишь меня в фиолетовом платье на голое тело".

Я вынуждаю тебя согласиться. Вынуждаю тебя отдаться. Если ты откажешься, то нашим отношениям придёт конец. Почему ты ими дорожишь? Почему дорожу ими я?

Мы не трахались три месяца. Ты считаешь, что я должен тебя добиться. Не хочу добиваться того, что прежде мне принадлежало.

***

Я тебя почти не помню. К стихам Фанайловой этот факт отношения не имеет. Из ящика стола достал твои письма, — не понимаю их, лишь треть содержания — понимаю.

Капелька спермы в твоих волосах. Ты делала мне минет (может быть, впервые. И — если впервые — ты сказала, когда возле твоих губ оказался мой член, когда я его поднёс:

— Я этого ожидала.)

Я тебя почти не помню, в сущности.

Ты мне снишься лучшей и нетленной.

О, не уходи во тьму без имени,

Музыкой влекомая военной.

(Елена Фанайлова)

Тебе снилось, что идёт война и что одна из дивизий остановилась в твоём городе. Ты знакомишься со мной. У меня грязные подворотнички. Мы занимаемся любовью.

Капелька спермы. Её ты обнаружила лишь тогда, когда покинула маршрутку, домчавшую тебя к метро — от моего дома.

Любились так, будто завтра на фронт

или вчера из бою,

будто бы, так вбирая рот в рот,

его унесешь с собою,

будто смогу, как хомяк - за щекой, -

твой, на прощанье, в щечку...

Будто бы счеты сведу с тоской,

как только поставлю точку.

(Вера Павлова)

Книгу Павловой — красивую, её я называю "подарочным изданием" — ты вручила мне в мой день рожденья. Тогда мне исполнилось.

Хреновым был этот праздник. Я приехад к тебе с мясными деликатесами, восточными сладостями, клубничным вином и тёмным пивом. Ты пригубила алкоголя и откусила от ветчины. Остальное съел и выпил я.

Ты сидела за столом и писала. Обвиняла меня в том, что я мешаю тебе готовиться к занятию по стилистике. В автобусе, везущем нас в Петербург (в институт — тебе, мне — домой), я уснул. В этом ты тоже меня упрекала. С тех пор прошло.

4 года.

Мне нравились твои бёдра. Я называл их широкими. Меня восхищал следующий вид: ты стоишь ко мне спиной, ноги вместе и между правым и левым бёдрами темнеют твои малые половые губы. До сих пор — мой любимый ракурс.

***

Однажды Инна негромко пукнула в моей постели. Запах был слабым.

***

Преисполнена граций

С бересты колесница.

Я не синяя птица —

В три погибели гнуться...

Я обладаю тобой впервые. Встречаемся мы месяца полтора.

Я хочу улыбаться,

Чтобы не разминуться.

Форма твоих ногтей — как у меня. Твоя грудь: на ареоле, вокруг соска, отчётливо выделяются несколько маленьких сосочков.

Дым ароматических палочек. Благовоние называется "Океанский бриз". Из окна — апрель. В динамиках Веню Д'ркина сменяют "Рада и Терновник".

Красное солнце

Солнце безумья

Всходит

Над головой

У него

Когтистые лапы

Оно порождает

Волчий вой

Ты принимаешь коленно-локтевую позу. В комнате пульсируют красные сумерки. Нас омывает горячий прилив. Мы слышим щёлканье бича.

Белое солнце

Солнце мертвых

Всходит

В ночи

Оно

Спасет твою душу

Твое тело останется

Здесь на земле

Продолжительность акта — сорок минут. Тебе почти не больно. Я знаю, что тебе было восемь, когда ты, упав с высоты на детской площадке, повредила девственную плеву. Однажды, стоя с тобой под душем, я пальцами оборву её остатки.

***

Эта книга — признание в любви, которое я выпытал у памяти. Она не призвана вас очернить. Разве что обелить — меня.

— Градус цинизма и мерзости в наших разговорах постоянно растёт, — говорит Куприянов, когда мы покидаем торговый центр, неся в руках полукружья пиццы и пиво. — Люди портятся со временем.

Мы входим во двор, где не работает домофон, и встаём у навеса, прикрывающего спуск в подвальное помещение.

— Вот ты, например. Пишешь роман… — Куприянов открывает зубами бутылку, — о говне.

— Не о говне! О любви! — утверждаю я.

— О какой любви?

— К девушкам… — стушёвываюсь я.

— Я хотел, — Куприянов открывает футлярчик из-под линз, сегодня вмещающий бошки, — я хотел отправить Инне твой текст. Про капельку спермы. Без объяснений.

— Почему не отправил?

— Ты сумасшедший, Ваня.

— Ну да! У меня даже есть диагноз…

По очереди мы затягиваемся из помятой трубочки, сделанной из фольги.

Инне не нравилось, что я курил гашиш. Инне не понравилось, как я осветлил свои волосы, чёрные сделав соломенно-рыжими. Мне же не нравились артистические круги, в которых она жаждала вращаться. Организаторы музыкальных и кинофестивалей были мне противны. Я проникся неприязнью к арт-центру Пушкинская 10 — наверное, потому что там — и с ними — Инна проводила больше времени, чем со мной, более того, тратила на них больше сил, уделяла им больше внимания.

Из пригорода она переехала в Петербург. Её окружают поэты, феминистки и вегетарианцы, марксисты и буддисты. А меня?

Впрочем, её уроды жизнеспособнее, нежели я.

«Бунтующие ****ы» поют во Храме Христа Спасителя. Многотысячные митинги не верят в легитимность правительства.

Слово «декаданс» мне в тринадцать лет полюбилось. Звучание слова пришлось по вкусу.

***

Прошло четыре года. Я почти забыл тебя. Реконструировать чувства по письмам, стихам — не удастся. Я не понимаю ни твоих писем, ни моих стихов, ни моих дневников.

До сих пор ты мечтаешь о революции. Я тебе не верю. Ты не помогла мне устроиться на работу — недавно — в книжный, где ты — менеджер. Сначала — по телефону — убеждала меня в том, что эта работа мне не подходит. Потом дала контактные данные своего директора. Я пошёл на собеседованье. В магазине я узнал в продавце девушку, с которой раньше вёл переписку, и решил, что моя кандидатура будет одобрена, — ошибся. Наконец, когда на кинофестивале я встретил тебя, ты спросила: «Не разговариваешь со мной? » — а я не понял твоего вопроса, и тогда ты его пояснила: «Потому что моё начальство тебя не приняло».

"вот мне ты помог разобраться с литературой.

наверно, это будут одни из самых тёплых воспоминаний в моей жизни - наши с тобой лит. разборы =)"

Разборы, которых я совсем не помню. Вместе мы написали две статьи: об умершем той весной Непомнящем и о концерте Летова.

"ты изменил мой взгляд на литературу.

ты мне показал её принцип.

как религии.

для меня было важно вжиться в неё.

попробовать её на вкус)))

почувствовать слово".

В постели, испытав оргазм — и отпрянув от тебя, я говорил о невротическом дискурсе.

***

"На «постоянку» «Бесимся». «По причине тоски, под предлогом строки». Верю сейчас этой песне. Хочу держать тебя за руку — добровольное взаимодействие безо всяких сторонних неразрешений.

Казалось, слова будут здесь врать, на белом листе, как в стихотворении школьницы, влюблённой в соседа по парте/выдумнного героя. Не врут. Выучу «Полчаса до весны».

Грустно от того, что путаюсь. Прости за кривой почерк, могла бы и стараться.

Так тебя люблю…

Обижаем друг друга случайными интонациями. Так же, как отводя взгляд или упирая его в землю.

Отдельные листы жечь легче.

Дырки в коже — почему? Всегда на близком расстоянии — заживающая и новая. Мааленькие такие выходы.

Осознание — не путь ли к Победе? Осознание причин, <нрзб> происходящего… сразу следующая за ним.

Мысль — свет. Электричество. «Уходящий трамвай…»

«По трамвайным рельсам» — вот, обратила-таки, обратила; повторение слов — попытка увеличить объём речи.

Объём чувства, некрасивые буквы, ослепшие, с корректорской чёрточкой с точечками. Так необоснованно! Внезапно — уже обжито, принято, впитано, не выкинуть! Сбивает — телефоном — электромагнитные волны. Расстоянием — тем же способом. Да только усиливает!

До крика. Вытаскивайте меня из кружения на месте. Я так за это благодарна. Кроме того, сверх (под? unter?) чувствую вас, кто меня (верно?) ощущает всю. А для многих становлюсь прозрачной, плохо. Правда, от меня зависит эта прозрачность (бесцветность!)

Я не променяю вас с КоННом! Громко и высоко,

<кружась во дворе-колодце воздухом снизу — к крышам>.

Добрейше — и уже ещё с большим туманом перед листом, но с буквами аккуратнее, довольнее, счастливее.

Спасибо закону (хаосу?), который всем этим правит. Закону, всё же. Высшему, ближайшему — потому незаметному, тайному, желанному.

Эххм, не попасть бы мне по основному роду деятельности в антиправительственные организации!

Ревнуй только ко всему миру, и то — слегка.

Без зависимости от свершившегося моего перехода из одного состояния в другое (с зависимостью, конечно, но абсолютно чисто, священно) сильнейше развиваю возможность чувствовать мир.

Мир меня не отберёт у тебя. У него не хватит сил. По крайней мере, можешь знать, что я не отдам себя, не позволю никому забрать.

Чистейше, наивнейшее, юно, свято ли?

Я не рассказываю о прошлом своём тебе; из-за отсутствия чего-либо слишком серьёзного там?

Об одном не спрошу тебя. Всё равно его наличие чувствую, вероятно, когда-нибудь смогу определить.

Не обижать бы случайными интонациями друг друга, не обижать бы вообще.

Добрейший. Сколько знаю, пыталась определить. Форму и очертания сняла (как пробу… И только что поняла, что встала на путь серьёзный, пообещала важное.)

11 мая 2007"