Amore

18+

Из большой серии грязных вещиц, куда, заодно с этим чтивом, вошли "Жестяные Миксы"; так же смотрите стильную миниатюру"Облака".

"Amore" - невероятно правдивая история любви, проявившейся неожиданно, на почве сложных социальных обстоятельств.

Притон накрыли ночью, под самый новый год — в самый разгар балдежа. Большие китайские лампы розового цвета зачем-то разбили. Кальяны спрятали в полиэтиленовые мешки, как вещдоки, а в маленькие пакетики заключили опиум и травку. Но особенно жалко было стереосистему — старую, но мощную — такую звучную и надежную, каких не делают сейчас, её конфисковали как имущество, ибо, наверное, другого имущества и не было.

Мы, конечно, попались горяченькими: обкуренными до блевоты — все как один голые. В тот миг, когда омоновцы выламывали дверь, наши ребята обнимались и занимались бог знает чем, и даже была какая-то девчонка, конечно делавшая любовь.

Я — то есть Душа, Ламамбос, Ноль, Джанки, Панс и ещё какие-то ребята загремели прямиком на Петровку, а других и ещё ту девчонку, отправили на Лумумбу — в спецотдел по борьбе с наркотиками.

Нам дали серые одеяла — накрыть наготу, и мы, конечно, накрылись, хотя всем было насрать: просто менты дрались при любом удобном случае, и дразнить их было неохота.

Притон наш был крупный, потому нам повезло: дело вели почти чисто, объявили даже по ящику. И там, под светом прожектора, давая интервью камере, я с ней и познакомился…

О, она была красива: высокая, даже крупная, с большим задом и громадной, надутой верно самим создателем вместо пары воздушных шариков, смачной грудью. У неё был огромный липкий рот, широкие черные глаза, темные лаковые волосы, а главное — на ней были блестящие милицейские кожаные сапоги. Вот в них-то я и влюбился!

Когда я соврал в первый раз, двое с дубинками сразмаху ошарашили по спине сзади, и я упал на пол и уткнулся в эти сапоги. Сапоги пахли кожей и отражали свет камеры синим блеском. И она, не убирая мысок, зычно и властно сказала: “ Здравствуйте, заключенный, меня зовут Мария Даниловна, я ваш личный следователь!”

— Но я ещё не заключенный! — возразил зачем-то я, но тут же понял зачем, когда снова врезался носом в мыс гладкого сапога, ибо меня приподняли и снова ударили сзади.

“ Очень приятно!” — согласился я, и по тому, как она пошевелила каблуком, понял: я ей нравлюсь…

Мария Даниловна, действительно, стала моим личным следователем и допрашивала лично, иногда даже выгоняя приставов — тупых садистов с автоматами. Она задавала вопросы, а я отвечал невпопад, мечтая в глубине своей затянуть свидание.

Когда я зарезал своего сокамерника, Марии Даниловне прибавилось работенки, и она вела уже два дела, тренируя своих приставов на моих боках и делая себе карьеру. Но мне это даже нравилось. Нет, верно, ничего привлекательнее честолюбивой русской женщины в форме и кожаных сапогах…

— Почему всякий раз, когда падаете, вы с таким наслаждением лежите на полу, ведь в комнате холодно? — однажды удивилась она, и я ответил:

— Милая Мария, мне приятно быть у ваших ног, потому что я люблю вас!

Услышав эти слова, Мария Даниловна приказала отправить меня обратно в карцер: и это правильно, ведь каждой истинной женщине после такого признания требуется время, чтобы прийти в себя.

И верно, через три дня в одиночке и голодного пайка, через три длинных и тяжелых дня, за которые я совсем отощал и почти исдох, через три дня безумия, в которые я ни на минуту не сомневался в своей победе над её сердцем, Мария Даниловна пригласила меня к себе, и наедине предложила план побега из Бутырки.

План был таков: нужно было с такой силой домогаться и мучать своих сокамерников, чтобы один из вертухаев сунул лицо в амбразуру, после чего требовалось резко приставить к его глазу заточку, чтобы тот не успел отдернуть лицо, и, угрожая уколом в глаз, приказать вскрыть дверь, после чего действительно заколоть несчастного. Дальше нужно было из трофейного автомата расстрелять двоих на выходе из коридора: одного возле следственной камеры, а второго у вахтенной будки. Ну, а дальше Мария Даниловна пообещала обеспечить зеленый свет.

И я прекрасно понимал её ход мыслей, ведь, поверьте, и у женщин есть нелюбимые лица, из тех, которых хоть всю жизнь не видать бы. Марии такими лицами казались эти трое (или четверо) охранников. Или они просто приелись её глазам — не знаю… Конечно, через этот план она хотела проверить и меня: ведь в случае моей неудачи, никто бы не поверил взбесившемуся урке, ну а в случае успеха — ни одна нормальная женщина не засомневалась бы в истинности чувств любовника и такого героя.

Прошло несколько жарких суток, за которые я успел по-настоящему достать четверых своих сокамерников: сперва-наперво обезвредив смотрилу — 45-летнюю обезьяну, с трезвым как компьютер умом, обломав ему ночью, пока тот спал, хрящик седьмого шейного позвонка, после чего расправиться с остальными было расплюнуть, не считая, конечно, полублатного мусарского сучки-амбала двух с половиной метров ростом, которого, конечно, пришлось по-крутому — кастрировать, ударив заточенной ложкой в пах, ну, а прочие двое были и вовсе запетушены мною, а один кричал при этом так, что чуть было не провалил весь задуманный моей любимой женщиной план.

И вот, вожделенный день настал, и я беззаботно прикидывал, как буду доставать опущенных сокамерников сегодня, чтобы те, уж точно, позвали бы мусаров.

Мне осталось уже каких-то пол-часа до осуществления обговоренного с Марией Даниловной плана, как вдруг “тормоза” распахнулись, и на “продоле” нарисовался гнусно улыбающийся опер…

Как выяснилось позже, ему донес о моих злонамерениях тот кастрат двух с половиной метрового роста — сука, и опер, чтобы не ждать худшего, потянул меня на беседу, где и предложил целых три грамма герыча за то, чтобы я сам рассказал о своих замыслах и, разумеется, сдал подельников, ну то есть её — мою любимую женщину.

Когда прошло семь лет, и меня освободили за хорошее поведение досрочно, я включил телик, чтобы не скучать, чифиря в блаженной обстановке, и, скажу вам, был приятно удивлен тем, как сдержал свое слово тот опер, что дал мне три грамма геры, — ведь они могли бы показать по этому НТВ не только то, как низко пала эта женщина, ну — моя любимая — следователь Мария Даниловна, которую там назвали даже оборотнем в погонах, но могли бы показать и меня, весьма, пожалуй, причастного ко всей этой заварухе.

Поэтому, я спокоен, и когда удается украсть чего-нибудь достойное или развести денежного лоха, я, нарушая все арестантские понятия, с чистой душой и от всего сердца посылаю посылочку-грев на красную спецзону, моей любимой Марии Даниловне, с которой, как она пообещала, вроде, мы скоро поженимся…