Жизнь Фимы

Фима, при рождении Серафим. Звучит громко, как звук капели, барабанящей по жестяному искореженному козырьку подъезда. Фима возник во время моего полового развития. Зачатков. Пробуждения. Из потоков чужой и собственной спермы. Ему стоило быть Серегой. Или Алексеем. А он родился Серафимом. С оборванными крыльями. Потрепанный Фима оборачивался блестящим Серафимом, бледнощеким, холодноглазым. А потом опускался до низов, обрастал щетиной, запивал свое падение конъяком и бросал лимонные корки на подоконник. Просыпаться в его комнате-просыпаться на лимонной плантации. От Фимы было невозможно уйти. Три дня без Фимы были сотней лет тишины. После ссоры на лестничной клетке, поцелуя в лифте, Фима брал меня на руки и нес в свою лимонную спальню. Сплетая в узел, целуя мои плечи, доводя до слез, он проповедовал любовь. От Фимы пора было избавляться. Запихнуть его в стрип-клуб. Он будет носить рваные, вытертые на заднице джинсы, обтягивающую маечку и ковбойскую шляпу. И девушки будут мокрые, как рыбки, лезть на сцену и цеплять моего Фиму за яйца. А он будет отчужденно улыбаться и шевелитъ обрубками крыльев. А старые педики в розовых пиджаках и брюках для гольфа.(Клюшку для гольфа они засовывали наверное только в задницу, наебанные гомики.)Облизывали бы свои напомаженные шлепающие губы и умильно таращились бы на Фиму. И ночь любви была бы до боли сфинктера, душа моя. И запрещенный кусок газеты, где я нашла Фиму с черными узорами на сосках и пупке, снимая пенки с моей зарождавшейся сексуальности; улетит под колеса вагонов на грязных железнодорожных путях. И так умрет Фима, рожденный Серафимом.