Встречи с ней

Александр Апальков

ВСТРЕЧИ С НЕЙ

Она смотрела сквозь меня. Она думала о чём-то тяжелом.

– А в германии, – сказал я, глядя на её руку , – идёт дождь.

Она посмотрела на меня, впревые.

Она закрывала дверь, поворачивала ключ. Я смотрел. Лопатки её ходили. Волосы качались. Я ждал. Она закрыла дверь, словно в прошлое. Обернулась, заметно волнуясь. Губы её дрогнули.

Я обхватил её. Лопатнки дрожали.

Целовал долго.

Она не противилась.

Цвела сирень.

Она была в сиреневом платье.

На улице ждал её муж.

Я пригласил её. Она опустила голову. Мы не шли, бежали. Я что-то говорил. Она слушала.

Голубой свет, сквозь шторы. Фиолетовый сарафан падает на стул. По ковру, усыпаном песком, колени, до крови.

– Оказывается, – смотрела она мне в глаза, – есть ещё страсть.

– И только?

– Уже в моей жизни была, – глядела она пристально, – одна страсть, от которой я не могла избавиться два года.

– Всего то? – сказал я, схватив её лицо.

– Это было так больно, – накрыла мои ладони своими, – так пекло и горело, и можно было бросить всё, и уйти на край света.

–Я буду, – сказал я, – любть тебя вечно.

– Может ты, – сказала она, – любишь то, что любишь.

Мы взошли на вершину холма. Дул ветер, пронизывающий. Жухлая трава гнулась.

– Тут? – спросил я, – холодно?

– Почему? – улыбнулась она, и ветер выжал из её глаз две слезы.

– А и правда. – Опустил я руки.

Она стала раздеваться. Сняла свитер. Растегнула лифчик.

– Эй! – вскричала она, – кто нас видит и слышит, – я хочу быть желанной. И она закрутила свитеров над своей головой. Как флагом последней надежды.

Ветер усиливался. Я снял куртку. Бросил под её ноги. Она опустилась на колени.

– Сними, – сказала она прочь, – с меня штаны, пожалуйста.

Я снял. Обхватил её груди. И, намацав уже совсем мокрую промежность, налёг.

Мне не хотелось валить её. Земля уже была сырой, холодной. «Мать – сыра земля», – крутилось в моём мозгу. Но перед глазами раскрывались её груди. Раскрывались её руками, из-под куртки. Она была простая, балоневая. И вовсе её не согревала. Я прижался к ней. Гладил руками её ягодицы. Стараясь согреть мои пальцы. Но не было сил терпеть.

– Ну, – обхватила она мою голову, – не страдай так. Я же твоя.

Я повалил её. Гулом ответила земля. Я перевернул её на себя.

– Ты простудишься. – подтиснула она свои руки мне под спину.

– Я весь горю.

– У тебя жар.

– Это у тебя там всё горит.

– Люблю, люблю.

Когда мерк свет в глазах, я думал: « Любимая, помоги! » И её дыхание сдувало с меня печаль. И солнце снова всходило на Востоке. И птицы пели, а не просили. И ветер пел, а не выл. И листья уносила осень в укромные места. И облака ещё выглядели молодыми.

Она лежала неудобно. Но тянула ко мне руки.

– Ну, же!

Я возился с ремнём. Горбатясь в салоне автомобиля, низкого. Нещадно звонил мобильник. Ветер бился снаружи. Дождь барабанил по крыше. Она лежала неудобно. Ждала.

– Извини, – бормотал я, – засовывая пальцы свободной руки ей межу ног.

Желтые листья липали к стеклу, с размаху. Нещадно звонил мобильник, упавший кудато.

И в отеле был холод. Мы стащили матрас на пол. Она раздвинула так широко ноги, что уже ничего за ними не было видно. Ни обшарпанной двери, выкрашеной жуткой краской. Ни разбитого замка, в щели которого смотрел коридор.

Её груди и запрокинутый назад подбородок.

Её дрожащие пальцы и больше ничего на всём свете.

Я бился на ней, и был нем.

Я хотел рассказать ей о любви. Да забыл слова. И наплёл много лишнего. Ей на посмешище.

В темноте блестела слеза.

– У меня, – сказала она в заоконье, – было семь любовников. Все они говорили: «Я люблю тебя». Но они испарились.

Был только лучь фар, проехавщей машины. Но мне хватило, чтобы наглядеться на её лицо. С одной слезой.

Она, переменчивая, как ветер, приехала. Что бы провести одну только ночь…

В чужой квартире.

Моя речь, косная и непослушная. Лишь иногда – нежная.

Её тело, нежное всегда и послушное.

И свод неба мёрзнущего ноября. Там, за высокими окнами чужой квартиры.

Между мхастыми корнями и совсем ещё хилой травой, по тёмному дёрну, сочились ручейки. То умирал вовсе чёрный теперь снег. Украдками рвался ветер, между совем ещё голых ветвей. Но алая пряжа облаков, ещё холодных в тени, но теплеющих в лучах солнца уже шла на город.

Я спасался бегством.

От любви. В ледяную завесу дня.

Она полюбила другого.

Она дала мне книгу. Почитать. Она любила чтение.

Я делал с книгой то, что сделал бы с нею. Поедал глазами. Облапывал. Тискал. Загибал – разгибал. Лилеял. Мял страницы. Царапал их ногтями. Подчеркивал то одно понравившееся место, то другое. Запоминал наизусть. Слюнявил пальцы, перевовачивая. Думал о высоком и низком. Вдыхал аромат краски. Бросал на диван. Хватал снова. Скрежетал зубами от бессилия что-либо изменить в ней. И упивался восторгом.

Каждое утро и вечер я ждал от неё письма.

Не было.

Я не отходил от телефона, ждал её звонка.

Телефон молчал.

Она пришла нежданно.

В черном.

– Я не трону тебя, – сказал я, – только разденься.

– Поклянись.

– Хочешь, – подошел я к вазону китайской розы, – буду есть землю?

– Нет.

Глядя мне в глаза, сняла всё.

«Мадона», написал единственное стихотворение Натали Пушкин.

Я подошёл. Обнял её. Лопатки её дрожали. Она не противилась.

Я поднял её. Она стала тяжелее. И понёс. Стену жег закат солнца. Звонил телефон, на разрыв. Но я уже ничего не видел. Ничего не слышал. Уже не дышал.