From Homeland with Indifference
Привет. Тебя понять не могу, извини. Здесь тоже везде брошурки с лицом этого человека, куда не подашься. Зачем это? Надоела тебе психическая стабильность? У нас все хорошо. Просыпаюсь достаточно бодреньким, но потом нервы водичкой огненной выбиваю. Можно героином. Знаешь в какие шиши обходится? Не знаешь, ты в нем не нуждаешься. Хочешь знать какова моя теория? Вам в воздух специальным пылесосиком кокаинчик пускают. Вот того вы и рады.
...
Нет, я от тебя не требую понимания, ни в коем случае, и с письмами пора завязывать. Согласись, это ведь нелепо пытаться вести полноценную беседу через буквы и знаки препинания. Слова, мимика, жесты, прикосновения, тон, настроение – вот необходимые компоненты разговора двух людей. А я так болен, так болен... Я люблю тебя. Я вот, настрочил о нас с тобой стихотворение. О жизни нашей. Не понравится, скажи прямо. Не выебывайся.
Из досок я создал для паха своего ограду
А в средине как статую поставил фаллос.
И лег так в ванну сырую,
Вперед глаза устремив.
И долго в сей позе я находился
Наслаждаясь твореньем,
Что создал вне интеллекта,
Как на пороге твои очертанья узрел.
Не удивившись и глаза прикрыв от истомы,
Ты нагнулся ко мне и поведал,
О том сколь я талантлив красив и умен,
Едва шевеля сладкими от конфет губами.
Я поверил, и морду твою прижал
К своей давно не бритой роже.
Еще я подумал,
"Вот, сука, как же мы с ним похожи!"
Несколько лет прошло с тех пор,
Врядли ты меня помнишь.
Я тебя помню, как сон,
На сухожилии у тебя бородавка...
Скажи мне, ты все такой же мохнатый?
Ты ласкал мой живот своей бородой и руками,
А потом, врал моей маме,
Что мне девченку нашел.
Петька, а ведь теперь, я женат,
Женат на спокойной бабе.
Она не ты, не кастрирует себя ради идеи.
Мне с ней скучно, хоть я и влюблен.
Мы с ней не кидались в море,
Я ей не могу плевать в рот,
Хоть и хочу, но страх у меня она вызывает.
Нет, она не ты - не ****ь, не сука не стерва.
Если быть совсем откровенным,
С тобой не хочу начинать сначала,
Но запомни,
Ты для меня, как приятный сон.
Это последнее письмо, я имею право тебе об этом сказать. И что могут поделать твои нарциссисты с их партией, сектой и всем вместе взятым? Найти меня за двенадцать тысяч километров (да какой идиот на бедного студента, такие силы бросать станет, скажи на милость?), а потом что? Мозги промывать? Наркотики колоть? Показывать мне фото твоей сраки в процессе дефекации? Я из без них знаю, что ты срешь и ссышь. Не смеши меня, умоляю. У меня рано морщины появятся. Я тебе ноги буду целовать, колени, еще что-нибудь, если захочешь, только не смеши. Я видел гвардейца их. Смех какой-то. Слухай сюды, я как у вас там последний раз был, футболку надел Джима Моррисона, тут меня нагнал мальченка в мундире, спросил не субкультурщик я случаем какой, а когда я ответил, что нет, принялся расспрашивать меня, доволен ли я собой, самодостаточен ли, слежу ли за личной гигиеной. Боже-боже, Петя, во что ты ввязался... Кем ты, ****ь, стал. Я люблю тебя, дурак. Это мое последнее письмо. Больше ни строчки не напишу. «От писания нужно воздерживаться», это ведь едва ли не первый пункт в вашей новой конституции? Мне, впрочем, плевать. У меня есть твое фото, которое я могу любить. Ни пуха, ни пера, к черту.
Прощай навеки.
Григорий
00.00.36
ã Николай Гришенко