Посланницы Каллема Часть 5

Несмотря на то, что я лежала долго, балансируя на грани яви и сна (порою мне казалось, что прошли недели и месяцы), за мной всё равно пришли слишком скоро. Скрежет засова ударил по ушам стальными розгами, и я застонала вслух. Всё заново. Господи, опять...

Красноватый отблеск озарил каменные стены.

– Встать, – услышала я знакомый надтреснутый голос. Сегодня я была не в состоянии выполнить приказ. Я застонала ещё раз и осталась лежать, упрямо сжимая веки.

– Встать, кому сказано!

Стражник пнул меня под бок, попав ровнехонько по старому ожогу, и темница в одночасье наполнилась разноцветными звёздочками. Я завизжала. Кровь изо рта каплями оросила пол. Крик отразился от стен и завис эхом внутри камеры. Он быстро сменился удушливым кашлем и замолк. Я ждала следующего удара, но дверь закрылась. Опять прогрохотал засов. Темнота... Я внезапно почувствовала себя похороненной заживо, замурованной в этой каменной коробке и забытой во веки веков.

Нужно было вставать. Я сгнию здесь...

Но они вернулись – через пять минут ли, через час ли. Их было двое, они просто вошли в камеру, схватили меня за руки, перебросили их через свои плечи и потащили по коридору. Движения были грубыми и неосторожными. Я кусала губы, чтобы вытерпеть острую боль в раскрывшихся ранах. На этот раз по пути никто не пытался меня пощупать. Наверное, они смотрели на меня с отвращением. Я перестала походить на человека, а уж тем более – на женщину.

По дороге я потеряла сознание, так что не сразу заметила, что мы идём не в то место, что вчера. Меня тащили гораздо дольше, поднимаясь по каким-то лестницам вверх, проходя через коридорные караулы. На пути встречались люди – просто люди, не стражники и не военные, разряженные в старинные одежды, и смотрели они на меня с удивлением и жалостью. За исключением некоторых, которые презрительно улыбались. Я воспринимала их как черно-белых персонажей старой киноплёнки. Мысли были сосредоточены на страшных догадках о том, что ждёт меня в ближайшем будущем.

Конечным пунктом эпохального путешествия оказалась железная дверь в конце длинного коридора, завешенного различными гобеленами. Коридор не был подземным, потому что я мельком увидела зарешеченное окно. Небо за ним было таким невинно-белым, что глаза отозвались жжением. Но я бы смотрела и смотрела на этот прекрасный молочный свет, покуда не ослепла полностью, если бы стражники дали мне шанс. А они даже не замедлили шага.

Стражник постучался в дверь и стал ждать. Несколько секунд никто не отвечал. Я тем временем вяло изучала дверь. Здесь я, похоже, раньше не была, потому что в голове ничего не просыпалось. Вряд ли это камера пыток, всё-таки расположена в жилом крыле строения...

Нам открыл Флорин. В том же военном мундире, одетый с иголочки, но его лицо показалось мне усталым. Впрочем, когда он увидел меня и ощерился ухмылкой, усталость начисто оттенилась.

– Да-да, сюда, – кивнул он, указывая на кресло перед деревянным столом. Я осмотрела кресло и убедилась, что это действительно просто кресло, а не электрический стул с подведёнными к подлокотникам проводами. Развалиться на мягком сиденье с наслаждением не получилось из-за покалывающей спины и бёдер. О зубах и говорить не приходилось.

Когда стражники отсалютовали хозяину и покинули кабинет (я так поняла, что попала в личные покои Флорина), он обошёл моё кресло и уселся напротив. В этом окружении, в своей одежде он выглядел весьма представительно. Поверхность стола была завалена картами с разноцветными стрелками и ворохом бумаг. Огромное окно слева показывало нам то же сверкающее белизной небо, которое бывает только поздней осенью или ранней зимой. Мне вдруг стало зябко. Я подобрала ноги под себя и положила руки на колени.

– Как ночка? – приветливо спросил Флорин.

– Это я уже слышала, – пробормотала я, сильно шепелявя.

– Я спрашиваю не из праздного любопытства. Кто знает, может, за ночь к тебе вернулись какие-то воспоминания. Например, о том, где находятся остальные две из вашей своры, или где они держат свои войска, или когда собираются напасть...

Я молча покачала головой.

– Жаль, – Флорин сделал вид, что горестно вздохнул. – Значит, опять придётся воспользоваться услугами Антония.

Он улыбнулся, глядя, как меня передёрнуло:

– Я тебя понимаю, Кларисса. Монстр, а не человек – так говорят все, кто хоть раз видел его во время работы. Но, должен признать, по эффективности его методы оставляют позади все остальные способы. К тому же в том, с каким рвением он делает своё дело, есть какое-то очарование. Канти...

– Не говори о ней, – перебила я так громко, что по подбородку потекла кровь. – Не смей говорить при мне ничего о Канти. Не смей.

– Ладно, – покорно произнёс Флорин. – Не буду. Но мне любопытно, каким образом ты вспомнила о младшенькой, и в то же время ничего не можешь сказать о старших сёстрах... если, конечно, так можно выразиться. Стоит ли удивляться, что я сомневаюсь в правдивости твоей очень удачной амнезии.

– Это ты сделал, – сказала я. – Не знаю, что вы со мной сотворили во время первого допроса, но винить в этом можешь только самого себя.

– Сомневаюсь. Антоний – профессионал, какой-никакой. Он не допустил бы, чтобы ты потеряла память.

– Спроси у него. Я ничего не помню.

– А если бы помнила, – Флорин наклонился вперёд в кресле, – то сказала бы?

Я не ответила, продолжая изучать небо за окном.

Флорин встал с кресла и подошёл к шкафу резного дерева, который стоял у противоположной от окна стены. Открыв шкаф, он достал оттуда бокал и хрустальную бутыль приплюснутой формы, в которой плескалась изумрудно-зелёная жидкость. Я не знала, что это, но при взгляде на бутыль мне смертельно захотелось пить. Но бокал был один. Я с горечью подумала, что вряд ли Флорин собрался потчевать меня одну, обделив себя.

Он снова уселся и нарочито ленивым движением наполнил бокал. Я старалась удержать взгляд на окне, но он то и дело предательски возвращался к игристой жидкости, которая подрагивала в прозрачном сосуде. Флорин не спешил пить. Он пристально смотрел поверх бокала на меня, и в его взгляде мне почудилось нечто нехорошее.

– Выпьешь? – спросил он.

– Не откажусь, – прошепелявила я. Он кивнул, но бокал остался на месте. Жидкость внутри него имела странный переливчатый оттенок, который то и дело сиял серебром. Я вдруг поняла, что в бокале не вино.

– Ты правильно думаешь, – сказал Флорин. Я вздрогнула и подняла глаза. Он продолжал в меня вглядываться. Это мне не понравилось.

– Ты ведь поняла, что это не вино, правда?

Я склонила голову в знак подтверждения. Говорить лишнее не хотелось: после недавних тирад искореженные зубы снова разболелись и гремели маленькими молоточками во рту.

– Я предлагаю тебе выбор, Кларисса. Ты можешь выпить этот бокал, или можешь отказаться. В последнем случае я не стану тебя более задерживать и отправлю вниз, к Антонию. Он сегодня с утра скучает без работы и, несомненно, будет рад тебя видеть снова.

Он замолчал, предоставляя мне возможность вообразить перспективу. Я быстро обдумала всё и пришла к несложному выводу, к которому Флорин и хотел меня подтолкнуть: первый вариант в любом случае будет предпочтительнее второго. Что может быть хуже целого дня «общения» со старым палачом?

– А если выпью? – спросила я. Настал черёд Флорина оставить вопрос без ответа. Он лукаво улыбнулся уголками губ: Выбор за тобой. И придвинул бокал в мою сторону.

– Я не стану пить, пока не скажешь, – отрезала я, удивляясь собственной смелости.

– Тогда пойдёшь к Антонию.

– Пусть так. Я не хочу соглашаться на то, о чём не имею понятия.

– Даже так? – он прищурился. Я открыла рот, но нужное слово нашлось не сразу. Во мне боролись упорство и страх. Наконец, я просто изрекла:

– Да.

Он встал. Бокал остался на столе, отбрасывая колеблющуюся прозрачную тень. Пока Флорин обходил стол и приближался ко мне, я отрешённо наблюдала за танцем тени на дереве. Он остановился прямо передо мной и, к моему удивлению, опустился на корточки.

– Но всё-таки ты выпьешь, – сказал он. – Я знаю это. Я предлагаю тебе один день отдыха от игр Антония. Один день без боли и раскалённого железа. Вдали от этого невежественного средневековья... Кларисса, ты мне всегда нравилась больше остальных. И если с кем-то из вас мне хотелось провести день... или ночь... то я выбрал бы тебя.

Наверное, этого следовало ожидать. Я проследила за движением его кисти, которая попыталась схватить меня за запястье, и убрала руки, прижимая клацающую цепь к груди.

– Ни за что, – сказала я.

– Не спеши. Ты поразмысли, Кларисса. У тебя есть способность думать, в отличие от тех тупоголовых мымр – Волы и Дейны. Я слышала, что сёстры не очень-то тебя и жалуют – именно из-за того, что умом ты превосходишь их всех, вместе взятых.

Он всё-таки поймал мою руку – грязную, окровавленную, с облезающей из-за обезвоживания кожей. И перебирал мои пальцы в своих, едва касаясь.

– Антоний будет делать с тобой вещи во много раз гаже. Мужские силы в нём ещё остались... достаточно спросить любую несчастную, которая когда-то побывала в его логове, и она подтвердит. Если ты полагаешь, что со мной будет хуже, чем с ним, ты сильно ошибаешься.

Я продолжала сидеть. Осмелев, Флорин коснулся моего лица, медленно провёл тыльной стороной ладони по обнажённой ключице. Прикосновения оставляли зудящий след на коже.

Я зажмурилась. Никогда. Никогда... Он убил Канти. Он убьёт тебя, так или иначе. Отбрось его руку. Плюнь ублюдку в лицо. Он тебя не получит.

Но в очередной раз страх перевесил остатки былой гордости, и я осталась недвижимой и покорной под его мозолистой ладонью. Слишком свежи были ожоги под грудями, и слишком ярки воспоминания: пышущий жар печи, хищный блеск щипцов, непрекращающийся солёный хруст во рту.

– Какая же ты сволочь, – устало сказала я. – Благодаря тебе ни один мужчина больше не посмотрит в мою сторону. Благодаря тебе я не могу сделать малого движения без боли. И ты теперь хочешь, чтобы я отдалась тебе...

– Ш-ш, – Флорин предупреждающе положил палец на мои распухшие губы. – Ещё рано жаловаться, Кларисса. Просто выпей. Я же вижу, тебе хочется пить.

Он поднёс бокал с искрящимся напитком к моим губам. Я после короткого колебания сжала его в ладони. Каплю за каплей я вливала зелёную жидкость в себя, чувствуя, как она освежающе горчит на языке. Напиток был холодным, как лёд, и приятно щекотал горло.

– Всё, – сказал Флорин. Он быстро поднялся с корточек и отступил назад, как если бы вместо меня на кресле была динамитная шашка.

– Что это? – спросила я, чувствуя, как всё окружение зашаталось, подёрнулось зелёной дымкой. Если Флорин и ответил, то было поздно, я не могла его слышать. Жидкость забурлила в желудке, растеклась по венам, пропитала каждую клеточку тела ледяным дыханием. Я запрокинула голову и раскрыла рот, чтобы закричать, но из меня не вышло ни звука. Неистово зачесалась кожа, словно под ней шуровала армия муравьев, прокусывающая меня микроскопическими зубками. Что-то хрустнуло, что-то зашуршало, что-то издало душераздирающий треск. Я почувствовала, как меня выворачивает наизнанку, и кости сходят со своих мест. Зелёное облако не уходило с поля зрения. Когда оно, наконец, растаяло, я обнаружила, что почти сползла с кресла на пол. Тело покрывал пот, волосы липли к щекам, лоб горел огнём. Я подняла голову и остановила блуждающий взор на Флорине. Что-то странное было в его взгляде – что-то, напоминающее щенячий восторг. Я приподнялась на локтях. Сердце колотилось короткими скачками.

– Что ты опять со мной сделал?..

– Ты так красива, – услышала я в ответ. – Знаешь, Кларисса... думаю, что вторую такую, как ты, я не встречал за всю свою жизнь. Ты восхитительна.

Озадаченная (но нисколько не польщённая) неожиданным комплиментом, я посмотрела на свои руки. И замерла. А опомнившись, принялась лихорадочно разглядывать себя, дотрагиваясь до кожи. Даже осторожно ущипнула пару раз, что убедиться, что боли больше нет.

Раны пропали. Кожа была целой и чистой – ни чёрных полос ожогов, ни багровых ссадин, ни синяков. Болезненная бледность ушла. Ногти вернулись на место. Я исцелилась.