Запретное лето. Часть 3

Я проснулась от того, что в комнате было пусто.

Солнце уже поднялось, но я лежала одна. Простыня сбита, подушка рядом холодная. Я прислушалась - в доме тихо. Слишком тихо.

Встала, накинула халат, вышла в коридор. Дверь в его спальню была закрыта. Я постояла секунду, прислушиваясь - ни звука. Потом спустилась на кухню.

Он сидел за столом с чашкой кофе. Смотрел в окно. Услышав шаги, не обернулся.

— Доброе утро, - сказала я.

— Доброе.

Пауза. Длинная, неудобная. Я налила себе кофе, села напротив. Между нами на столе лежала забытая вчерашняя газета. Он смотрел сквозь неё.

— Ты как? - спросила я.

— Нормально.

— Точно?

Он повернулся. Взгляд тяжёлый, чужой. Я такого не видела раньше.

— Аня, - сказал он тихо. - Вчера... это не должно было повториться. Я же говорил тебе.

Я замерла с чашкой у губ.

— Ты сам пришёл.

— Знаю. - Он провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть что-то. - Знаю. И не знаю, как теперь с этим жить.

Я хотела подойти, дотронуться, но он отодвинулся.

— Не надо. Дай мне время.

Он встал и вышел. Я слышала, как хлопнула дверь гаража. Потом завёлся мотор - он уехал, хотя была суббота.

Я осталась одна. Сидела на кухне, смотрела в остывающий кофе, и внутри было пусто и липко.

Он вернулся только вечером.

Я слышала, как открылась калитка, как он возится в прихожей. Сидела в своей комнате, делая вид, что читаю. Сердце колотилось.

— Ань, - позвал он из коридора.

Я вышла. Он стоял в проходе, уставший, с красными глазами.

— Прости, - сказал он. - За утро. Я не должен был так.

— Ничего.

Мы смотрели друг на друга. Между нами было два шага и пропасть.

— Я ужин привёз, - сказал он. - Будешь?

— Давай.

Мы ели на кухне. Он рассказывал, что чинил машину знакомому, что заезжал на стройку, что в городе жара стоит невыносимая. Я слушала и кивала. Всё как всегда.

Только пальцы у него дрожали, когда он подносил чашку.

— Пап.

Он поднял глаза.

— Что?

— Ты... как ты?

Он долго молчал. Потом отложил вилку.

— Не знаю, - сказал тихо. - Я думал, если сделаю вид, что ничего не было, станет легче. А не становится.

Я протянула руку через стол, коснулась его пальцев. Он не отдёрнул.

— Мне тоже не становится, - сказала я.

Мы сидели так, в полутьме, и это было первое настоящее "вместе" за весь день.

Утром я проснулась от того, что он сидел на краю моей кровати. Просто сидел и смотрел. Я открыла глаза, и мы встретились взглядом. В его глазах было что-то, от чего у меня сжалось сердце - вина, нежность, растерянность.

— Доброе утро, - сказал он тихо.

— Доброе.

— Я... - он запнулся. - Хочешь, блинчиков сделаю?

Я села. Волосы растрепались, на плече отпечаталась складка простыни.

— Ты умеешь?

— Научусь.

Он улыбнулся - неуверенно, будто пробовал улыбку, как новую, незнакомую вещь. Я не ответила на улыбку. Просто встала и пошла за ним на кухню.

Он месил тесто своими большими руками, сосредоточенно хмурясь, и я смотрела на него и чувствовала, как внутри разрывается что-то - от нежности, от страха, от невозможности всё это остановить.

Блинчики получались комом. Мы ели их на полу, прямо с тарелок, и было горько и сладко одновременно.

— Мама бы убила, - сказала я, облизывая пальцы.

Он замер. Улыбка сползла с его лица.

— Не надо, - тихо сказал он. - Не надо про неё.

Я замолчала. В кухне вдруг стало тихо и холодно, хотя за окном плавился асфальт.

— Сколько у нас осталось? - спросила я.

Он посмотрел на часы.

— Пять дней. Она звонила сегодня. Сказала, что приедет в субботу.

Пять дней.

Я смотрела на его руки, перепачканные мукой, на его лицо, на наши тарелки на полу - и вдруг поняла, что это не наше. Это краденое. Всё краденое.

— Что мы будем делать? - спросила я.

Он не ответил. Просто взял мою руку и сжал.

В среду случилось то, чего я боялась.

Я полезла в гараж за велосипедом - хотела прокатиться перед вечером. Ключи висели на месте. Я открыла тяжёлую дверь, и меня обдало запахом бензина, масла, старой резины. Солнце пробивалось сквозь пыльные окна полосами, в которых танцевали пылинки.

Велосипед стоял в углу. Я потянула его, и он задел какой-то ящик. Железный, старый, с ржавым замком. Ящик упал, крышка отлетела, и наружу высыпались фотографии.

Я нагнулась подобрать - и замерла.

Чёрно-белые снимки, пожелтевшие по краям. Женщина с тёмными волосами, очень похожая на отца. Те же глаза, тот же разрез. На некоторых она была с маленьким мальчиком - лет пяти, с серьёзным лицом.

Я перебирала фотографии. Вот она улыбается. Вот плачет, сидя на крыльце. Вот держит младенца. А вот - стоит у забора, точно такого же, как у нас.

Под фотографиями лежала вырезка из газеты. Старая, пожелтевшая, с траурной рамкой.

Я прочитала один раз. Потом ещё.

Мать отца - моя бабушка - умерла, когда ему было семь. Не от болезни. Покончила с собой.

Я села на пол прямо в масляное пятно. Ноги не держали.

— Аня?

Голос отца раздался от входа. Я не слышала, как он подошёл. Он стоял в проёме, и свет падал сзади, делая лицо тёмным.

— Аня, что ты...

Увидел фотографии. Замер.

Тишина. Густая, как смола.

— Ты знал? - спросила я. Голос чужой.

Он молчал долго. Потом медленно подошёл, сел рядом на пол. Взял одну фотографию, посмотрел на неё.

— Знал.

— Почему не рассказал?

Он провёл пальцем по краю снимка.

— А как рассказать такое дочери? Что твоя бабка повесилась, когда отец был маленький? Что он нашёл её сам?

Я смотрела на него. Он не плакал. Глаза сухие, но в них такая боль, что мне стало страшно.

— Я всю жизнь пытался построить нормальную семью, - сказал он тихо. - Думал, если всё делать правильно, если быть хорошим мужем, хорошим отцом, то это не повторится. Что я смогу переломить.

— Переломить что?

Он посмотрел на меня. Долго. Тяжело.

— Она любила своего брата, Аня. Моя мать. Любила так, что не смогла жить, когда он женился. Я вырос с этим. С этим страхом. С мыслью, что однажды это случится и со мной.

Я сглотнула.

— И ты думаешь... мы...

— Я не знаю, что я думаю, - перебил он. - Я знаю только, что когда ты пришла ко мне той ночью, я не смог остановиться. Хотя должен был. Хотя всю жизнь готовился.

Он закрыл лицо руками.

— Прости меня, - глухо сказал он. - Прости, девочка моя.

Я обняла его. Прижалась всем телом. Он пах потом, железом, страхом.

— Не надо, - прошептала я. - Не надо просить прощения.

— Ты не понимаешь...

— Понимаю. Я тоже боюсь. Но я не хочу терять тебя.

Мы сидели на полу в гараже, среди фотографий и пыли, и держали друг друга за руки. Солнце перемещалось, полосы света ползли по стенам.

— Что нам делать? - спросила я.

Он долго молчал.

— Не знаю, - сказал наконец. - Я вообще уже ничего не знаю.

После гаража мы не стали ближе.

Наоборот. Весь следующий день мы ходили по дому, как чужие. Пересекались в коридоре и отводили глаза. Я ловила его взгляды - тяжёлые, изучающие. Он ловил мои.

Правда о бабушке висела между нами, как мокрое бельё. Она не освободила. Она придавила.

Вечером он ушёл в гараж и просидел там до ночи. Я сидела на кухне, смотрела в темноту и не знала, как теперь называть то, что между нами.

Когда он вернулся, я уже лежала в постели. Дверь скрипнула. Он вошёл, сел на край кровати.

— Не спишь?

— Нет.

— Аня, - сказал он тихо. - Что бы ни случилось дальше, помни: я тебя люблю. Это единственное, в чём я уверен.

Я взяла его руку, прижалась щекой.

— Я тоже.

Мы молчали в темноте. За окном шумели листья - ветер поднимался перед грозой.

— Мама звонила, - сказал он. - Приедет послезавтра.

Послезавтра.

Я закрыла глаза. Внутри было пусто и холодно.

Утром зазвонил телефон.

Я была на кухне, резала хлеб. Экран засветился - мама. Я взяла трубку.

— Алло?

— Аня? - голос мамы звучал бодро, но в нём было что-то новое. Настороженность. - Как вы там?

— Нормально.

— Отец где?

— Спит ещё.

— Передай, что я приеду завтра утром. Часов в десять. Тётя Надя уехала, так что я освободилась раньше.

Я посмотрела в окно. За стеклом плавился асфальт, воздух дрожал.

— Хорошо, - сказала я. - Встретим.

— Аня... - мама помолчала. - У вас всё в порядке?

— Да.

— Голос у тебя какой-то...

— Всё нормально, мам. Жара.

— Ну смотри. Завтра поговорим.

— Пока.

Я положила трубку. Руки дрожали.

Завтра утром.

Я вышла на крыльцо. Солнце било в глаза. Газон был идеально зелёным - мама бы гордилась. Забор белый, ни пятнышка.

Идеальный дом.

Я смотрела на него и вдруг поняла: это клетка. И мы в ней - три зверя, которые скоро начнут рвать друг друга.

Из гаража вышел отец. Подошёл, встал рядом.

— Она звонила?

— Завтра утром.

Он кивнул. Молчал долго.

— Ну что ж, - сказал наконец. - Значит, завтра.

Он взял мою руку. Сжал. Я чувствовала, как колотится его пульс.

Мы стояли на крыльце, смотрели на идеальный газон, и ждали.

Завтра.