Сосед

Я купил этот дом из жадности. Ну а чего скрывать.

Бывшие хозяева остро нуждались в деньгах и сделали мне скидку в сорок тысяч баксов. Я просто не мог упустить такую возможность.

Да и место мне понравилось. Улица "Розетт-стрит", это северо-западная окраина "Уотербери". Тихая и пасторальная.

Дом стоит на пригорке, так, что все окружающие постройки демонстрируют мне свои черепичные крыши. А через дорогу сплошная стена из густых, непроходимых зарослей сахарного клёна с подлеском из бересклета. Они тянутся до самого "Уотертаун-авеню", а за шоссе уже река. А дальше буковый лес до горизонта.

За домом большой двор с бассейном, баскетбольным кольцом и качелями.

Что говорить - место хорошее. Сонное и лиричное. И до работы рукой подать. Половина мили! Можно даже пешком ходить.

И за всю эту благодать я отдал всего сто восемьдесят тонн баксов. Нормально - да?

Потом я конечно немного сожалел об этой покупке. Полторы тысячи квадратных футов... Это слишком много. Для одного человека 167 квадратных ярдов, это чересчур. Три спальни, большая гостиная. И кухня, в которой полноценная варочная зона в уголке смотрелась мизерно и одиноко. Куда к чёрту!?

Но потом я подумал, что у меня, когда-нибудь, будет семья. И, кроме того, я могу ведь немного изменить планировку. Например - отгородить бо́льшую часть кухни и сделать там столовую.

И успокоился.

* * *

Я увидел это впервые через три недели после того, как въехал.

Не голоса. Не скандалы. Нет.

Тут почти всегда стоит тишина. Такая плотная, что она давит на уши.

А потом... Ночью свет в соседском окне. Он начал странно мерцать. Короткие вспышки перемежались длинными. Ритмично. Настойчиво. Будто кто-то проверял включатель и лампу на прочность.

Я тогда подумал - дети балуются. У соседей их двое. Мальчик лет семи и девочка-подросток. Я видел их во дворе. Девочка тогда стояла у машины, смотрела в телефон и улыбалась чему-то. Мальчик тащил портфель, из которого торчал мятый букет - наверное, для учительницы. Отец шёл сзади, положив руку на плечо сыну. Улыбался. Кивал соседке слева с йоркширским терьером.

Идеальная картинка. Семья года. Открыточная.

Мать я тогда не разглядел. Она вышла из дома последней, поправляя платок на шее. Быстро, почти крадучись.

Потом я узнал, что её зовут Фейт.

Соседа, Джерарда Робинсона, я узнал раньше. Он сам постучал ко мне на пятый день после моего заселения, в субботу. Представился учителем физкультуры и тренером по дзюдо. Принёс пирог - жена испекла. Заходи, мол, когда скучно станет. Спросил, кем работаю.

— Финансист, - сказал я.

— Спокойная работа, - кивнул он. - Никакого риска.

Его глаза при этом смотрели на мои руки. Долго. Как будто оценивал.

Я не придал этому значения. Люди смотрят. Люди улыбаются. Люди пекут пироги для новых соседей-финансистов, потому что так надо. Потому что этикет общества велит быть хорошими. Ну и прекрасно...

Мне стало интересно:

— А ты - бывший военный?

— Откуда ты знаешь?

Я пожал плечами:

— Ты похож на бывшего военного. Не стой на крыльце. Проходи.

Мы поговорили. Как оказалось, Джерард капрал 75-го полка рейнджеров. Он участвовал в прошлом году в операции "Анаконда" в Афганистане. Там был ранен. Тяжело. Но выжил, вернулся домой к жене и детям. Теперь работает в школе физруком и ведёт курсы самообороны.

Крупный мужик, тренированный, со спокойным уверенным взглядом. На щеке небольшая наколка. Он обратил внимание на мой заинтересованный взгляд. Указал пальцем на тату:

— Знак рейнджерского братства.

Я в тот момент спросил:

— Воевал?

— О-о. Да. Довелось. Девяносто девятый. Югославия. И в прошлом году - Гордез. Это Афганистан. Там меня серьёзно зацепило.

Мы ещё немного посидели, выпили бурбона со льдом.

— Хорошо поговорили, - хлопнул ладонями по коленям капрал. - Но мне пора. Я сейчас веду детей в Маттатук...

На мои удивлённо поднятые брови он пояснил:

— Маттатук, это музей. Не хочешь с нами?

Не знал, что есть такой музей. Но отказался.

— Извини. У меня отчёт горит. За субботу воскресенье надо доделать, так что...

Знаете, несмотря на вежливость, радушие и мягкость, от этого человека веяло какой-то угрозой. Чувствовалась непонятная опасность. Когда люди улыбаются, они улыбаются счастливо, довольно и радостно. Джерри улыбался жёстко.

В тот момент я не придал этому особого значения.

Вечерами, на площадке перед домом Джерарда, постоянно парковалось несколько машин. Иногда больше десятка. Они не помещались на стоянке перед домом и часто выстраивались вдоль обочины.

Однажды эта кавалькада загородила мне въезд на мою дорожку. Я сходил к соседям, попросил Фейт пригласить Джерарда, и объяснил тому ситуацию. Больше такого не повторялось.

* * *

Вспышка-вспышка-вспышка-темнота.

Это повторялось каждую ночь. Ровно в 24:00. Я проверял часы. Сначала думал - неисправность проводки. Потом - баловство. Потом перестал думать и просто лежал с открытыми глазами, наблюдая за вспыхивающим отсветом на потолке.

Потому что это мерцание было не хаотичным. В нём было что-то странное.

Мерцание повторяло одно и то же. Какую-то короткую фразу. Я не сразу понял какую. А когда понял - сел на кровати, и сердце зашлось от дурного предчувствия.

Это была азбука Морзе. Примитивный SOS. Короткий-короткий-короткий -длинный-длинный-длинный и снова короткий-короткий- короткий. Буква «S». Буква «О». Снова «S».

Чёрт возьми! Это что такое? Я приник к окну, попытался рассмотреть того, кто находится в той комнате. Даже затаил дыхание.

«SOS». Помогите...

Помочь? Кому? Чем?

Три буквы. Три серии вспышек. Ночью.

Нет. Это явно не дети...

И не Джерард. Он не выглядел, как человек нуждающийся в помощи.

Видимо это женщина, которая днём поправляет платок на шее и печёт пироги для соседей.

Я не помигал в ответ. Я финансовый менеджер. Я считаю чужие деньги и подсказываю - как ими лучше распорядиться. Я не трус, но я осмотрителен. Лезть в чужую жизнь? Для этого есть полиция, государство и закон.

* * *

Но в ту ночь я не спал. А наутро вышел на свой газон ровно в тот момент, когда Джерард увозил детей в школу. Фейт стояла у мусорного контейнера. Выбрасывала пакет.

— Доброе утро, - сказал я.

Фейт подняла голову. И улыбнулась. У неё были печальные карие глаза.

— Доброе, - ответила она.

— Вы не спите ночами? - спросил я без предисловий. Я не умею ходить вокруг да около. Я - финансист. Мне нужны цифры и факты.

Она замерла. Пакет повис в руке. Глаза скользнули по моему лицу.

— Сплю, - сказала она. - Но мне снятся кошмары. А вам?

— Мне не снятся, - соврал я. - Я считаю овец. До тысячи. Потом начинаю заново.

Она засмеялась. Тихо. Как будто через силу. И ушла, оставив пакет на тротуаре у контейнера. Я забросил его в мусорку. Потом сел в свою "Infiniti" и поехал на работу.

До вечера меня не отпускало тревожное ощущение. Я отчётливо осознал, что эта женщина в беде. Но абсолютно не понимал - что делать.

Я твёрдо решил поговорить с соседкой обстоятельно, один на один.

А ночью, ровно в 24:00, мигание повторилось. Но другого вида.

Один длинный и четыре коротких. Небольшой перерыв и снова Та же серия.

Я включил компьютер и полез в интернет.

Это было сочетание букв "T" и "H". Я понял - "Thanks"... Спасибо.

Спасибо? За что?

Ну, ладно. Надо быть вежливым и ответить.

Я нашёл в таблице сочетание "Аl". И моргнул четыре раза верхним светом: короткий-длинный- короткий-длинный. "Аl" (Always). Надеюсь, она поймёт.

* * *

А в следующую субботу я впервые спустился в подвал соседа. Джерард сам меня пригласил.

— Хочешь посмотреть, как я тренируюсь? - спросил он, с ироничной усмешкой. - Бухгалтерам полезно. Это, знаешь ли, разгоняет кровь.

— Я не бухгалтер, - возразил я. - Я финансист.

— Разница небольшая, - "успокоил" меня сосед. - Но я думаю тебе будет полезно размяться...

Я хотел отказаться. Но вспомнил "её" глаза. Выцветшие. Печальные.

Чёрт. Надо было осторожно выяснить обстановку. И я кивнул.

Подвал... Он был намного больше, чем площадь дома и продолжался под задним двором.

Там пахло железом, по́том и ещё чем-то непонятным. Горела пара лампочек. Посредине - огороженный верёвками квадрат. Грязный мат. И двое мужчин.

Один - здоровяк, с бычьей шеей.

Второй - тощий, в драном свитере. Сосед через три дома, видимо хронический алкоголик. Я пару раз замечал, как он ночью ковыряется в мусорных баках соседей. И жилище, ему под стать - небольшое бунгало с облупившейся на фасаде краской.

Он каждое утро здоровался со мной.

Справа, на грубо сколоченном амфитеатре, сидели зрители. Люди разного возраста и разного достатка. Так вот зачем они толкутся тут каждый вечер.

Джерард улыбнулся своей открыточной улыбкой.

— Ставки, господа. Кто поставит на бродягу?

Я смотрел на руки алкоголика. Они дрожали. Он сжимал кулаки, и как будто молился.

На кирпичной стене позади площадки кто-то нацарапал крупными буквами - "Help".

Чёрт! Снова - «Помогите».

Я отвернулся, чтобы никто не заметил моего интереса к надписи. И понял, что с этого момента я - либо трус, либо человек.

Других вариантов не было.

До меня дошло, чем пахло в этой норе. Отчаянием, страхом, застарелой мочой и медяками, которые кто-то обронил и не поднял.

Я стоял у стены, прижавшись спиной к бетону. Одна лампочка под потолком моргала, как астматик, выхватывая из темноты то квадрат ринга, то лица зрителей. Их было человек пять. Сосед из углового дома, водитель с соседней улицы, двое парней в спортивных костюмах с золотыми цепями, ещё кто-то.

Джерард был хозяином. Он не суетился, не кричал. Просто стоял у края ристалища, скрестив руки на груди, и улыбался своей улыбкой кинозвезды.

— Слабоват сегодня состав, - сказал он, кивнув на алкаша. - Но для разминки сойдёт.

Бродяга сидел на корточках в углу. Он был трезв - на удивление. Только руки тряслись. И губы шевелились без звука. Я не разобрал слов. Но по губам как-то понял:

"Our Father, who is in heaven" (Отче наш...)

Значит, он понимал, что бой - это приговор.

— Юджин, - Джерард Робинсон повернулся ко мне. - Ты чего встал? Садись, вон кресло.

Я сел. Кресло шаталось. Я сжал подлокотники так, что костяшки побелели.

— Да не волнуйся ты так, - Робинсон хлопнул меня по плечу. - Это же не твой бой. Ты просто гость.

Я понял, что выйти отсюда так просто мне не удастся. Меня включили в этот подпольный кружок извращенцев, хоть и без моего желания. Но... Я чувствовал, что должен знать точно - что здесь происходит, чтобы сделать выводы и понять, что делать дальше.

Но я боялся. Я боялся не драки. Нет. Я боялся того, что сейчас увижу.

Второй участник на этом импровизированном ринге был крупным и мускулистым. Я, про себя, назвал его "грузчик". Бычья шея, татуированная драконом рука, спокойный самоуверенный взгляд. Он вышел в центр, скинул футболку. Тело было покрыто шрамами, как старая разделочная доска.

Пьяница поднялся. Он был ниже на голову. И худее. И старше.

— Начали, - скомандовал Джерард.

Грузчик ударил первым. Просто. Без замаха. Короткий хук в челюсть.

Бродяга упал, как мешок с картошкой. Глухо. С хрустом. Я услышал этот звук - что-то сломалось. Зуб или скула...

— Вставай, - сказал Робинсон. Спокойно, без злости. Просто констатируя факт.

Бродяга встал. Шатаясь. Выплюнул на мат что-то красное и белое. Я отвернулся.

— Смотри, - Джерард тронул меня за подбородок. - Не отворачивайся. Учись.

Я резким движением отбил его руку.

— Ты чего? - удивился он.

— Не смей трогать меня за лицо, - я рассвирепел. - Ты меня понял?!

Джери улыбнулся. Даже как-то радостно. Поднял руки:

— Понял-понял. Успокойся... Ты на кого ставил?

— Я не ставил.

— Ну, ладно, - пожал плечами хозяин. - Тогда просто смотри.

Я смотрел. Потому что, если я собираюсь что-то предпринять, я должен знать их правила и повадки.

Удары сыпались медленно, как капли воды из ржавого крана. Каждый - с расчётом. Грузчик не торопился. Он получал удовольствие. Слышно было, как хрустят рёбра бродяги. Как он дышит - отрывисто, с присвистом.

— Хватит, - сказал один из зрителей, тощий парень с цепью. - Он же сдохнет.

— Не сдохнет, - отрезал Робинсон. - Я не убиваю. Я воспитываю.

Он сделал шаг к бродяге, наклонился и что-то шепнул ему на ухо. Тот закивал. Заплакал. Упал на колени.

— Всё, - сказал Джери. - Хороший бой.

Грузчик разжал кулаки. Костяшки были в крови. В чужой крови.

Я встал. Кресло упало. Звук показался мне выстрелом.

— Уходишь? - спросил Робинсон. - Жаль. Хотел тебе кое-что предложить.

* * *

Он вышел за мной в коридор. Лампочка здесь не горела. Только тусклый свет из подвала выхватывал половину его лица - улыбающуюся половину.

— Ты Фейт понравился, - сказал он. - Она про тебя спрашивала.

У меня пересохло во рту.

— Что именно?

— Она спросила: «Этот новый - он такой же, как все? » Я сказал: «Нет. Он бухгалтер».

Я поправил:

— Финансист...

Джерард засмеялся. Смех был тихий, почти ласковый.

— Она не любит бухгалтеров. Но ты ей показался... интересным.

— Зачем ты мне это говоришь? - спросил я.

Он посмотрел на меня. В упор. И я увидел его глаза впервые без улыбки. Пустые. Как у человека, который смотрит в микроскоп на чужую боль.

— Хочешь с ней переспать? - спросил он.

Я молчал. Просто не знал - что ответить.

— Я серьёзно. Она красивая. Скучающая. Муж её не ласкает. Дети достали. Идеальный объект. Ты ей нравишься. А она мне... Не очень нужна. Скажем так.

Я спросил:

— А что с её мужем не так?

— У него не встаёт.

— Так она замужем?

— Да. За мной.

Он достал из кармана ключи. Покрутил на пальце.

— Один бой. Ты выходишь против моего новичка. Не против быка, который был сегодня - тот слишком силён. Против такого же, как ты. Слабого. Никчёмного. Вы оба будете биться десять минут.

— А если я проиграю? - спросил я.

Он пожал плечами.

— Значит, не судьба. А если выиграешь... Я отдам тебе ключ от своего дома. На одну ночь. Фейт будет там. Дети - у бабушки.

Он сунул мне в руку ключ. Холодный. Тяжёлый.

— Подумай, бухгалтер. Арифметика простая. Одна драка - один трах. Честный обмен.

Он забрал ключ и ушёл. А я остался стоять в темноте, сжимая пустой кулак.

* * *

Я не помнил, как пришёл домой, как открыл дверь и как сел на пол в прихожей. Разжал пальцы - на ладони остался отпечаток. Красный. Будто ключ был раскалённым.

Ночью я смотрел в открытое окно. Там, за стеклом, она спала. Или не спала... Тишина.

А потом я услышал, как окно напротив открылось. Тихо. И голос в ночной тишине, шёпотом:

— Юджи... Ты там?

Я тоже шёпотом ответил^

— Да.

— Я знаю, что ты был в подвале, - сказала она. - Джери рассказал. Он всегда рассказывает. Ему нравится, когда я знаю.

Я облокотился на подоконник.

— Он предложил мне тебя, - сказал я.

Тишина. Я подумал, что она ушла. Но нет...

— Я знаю, - шептала она. - Он делает это каждые полгода. Выбирает нового. Предлагает. Я - приз. Трофей. Свидетельство того, что он может купить всё. Даже то, что ему не нужно.

— И что? - спросил я. - Были другие?

— Были, - её голос дрогнул. - Никто не соглашался. Кроме одного. Два года назад. Водитель с заправки. Он согласился. Дрался. Выиграл. Пришёл сюда с разбитым носом и цветами.

— И что было?

— Он пришёл. А я... Я не открыла. Потому что испугалась. Что если он меня убьёт?... Или, ещё хуже, - будет добрым. Я не выдержу доброты.

Этот разговор из окна в окно, шёпотом, не видя собеседника был каким-то нереальным и даже мифическим.

Я закрыл глаза. Представил её - босую, в ночной рубашке, стоящую у окна, за которым с ней разговаривает чужой мужчина.

— А сейчас? - спросил я. - Откроешь?

Она молчала долго.

— Ты не такой, как они, - сказала она наконец. - Ты бухгалтер. - я не стал её поправлять. - Ты считаешь. Ты не полезешь в драку ради женщины, которую не знаешь.

— А если я полезу в эту драку?

Тишина.

— Тогда я открою, - наконец прошептала она. - И буду молиться.

— О чём?

— О том, чтобы ты не стал таким как "они".

Я услышал, как она отошла от окна. Как скрипнула кровать.

Я остался стоять у окна, глядя в темноту.

И знал, что завтра скажу Джерарду: «Да».

Я не заговорил с Фейт о её проблемах. Сомневался в том, что Джерард нас не подслушивает. Он был где-то в доме. Поэтому расспрашивать её о чём-либо было рискованно. Её ситуацию надо было обсуждать тет-а-тет, а не через живую изгородь, разделяющую два дома.

* * *

В пятницу в десять часов подвал пах иначе. Он пах адреналином. Я чувствовал его кожей, когда спускался по скрипучим ступеням.

Джерард ждал у входа. Без улыбки. Серьёзный. Деловой.

— Значит, решился? Раздевайся, - сказал он.

Я снял рубашку. Холодок пробежал по спине. Я никогда не был сильным. "Бухгалтеры" не качаются. Они сутулятся над цифрами, и мышцы атрофируются.

Иногда вместе с совестью.

— Твой противник - Фредди, - Робинсон кивнул в сторону ринга. - Водила. Пил два года. Теперь завязал. Ищет адреналин.

Фредди стоял в углу. Коренастый. Лысый. Кулаки - как две гири. Он не смотрел на меня. Он смотрел в пол и дышал ртом, как загнанная лошадь.

— Правила, - Джерард вышел в центр. - Никаких ударов в пах. Никаких зубов. Всё остальное можно. Бой - десять минут. Я - судья. Я - врач. Я - бог.

Он как-то странно засмеялся. Никто не поддержал. И тут я отчётливо понял, что Робинсон нездоров. У него что-то с мозгами. Стало ещё страшнее.

Зрителей было больше. Человек двадцать. Соседи, знакомые, какие-то женщины в дешёвых дублёнках. Они смотрели на меня с любопытством, как на мартышку в зоопарке.

— Юджин, - Джерри подошёл вплотную. - У тебя есть минута, чтобы отказаться.

Я посмотрел на стену. На надпись "Help". Там, за бетоном, была она. Её спальня. Её страх.

— Начинай, - сказал я.

* * *

Бой я помню хорошо. Первые три секунды...

Фредди ударил без разведки. Короткий прямой в нос. Мир взорвался белой вспышкой, и я почувствовал вкус крови - солёный и железный.

Я упал. Не потому что ударили сильно, а от неожиданности. Тело не знало, что делать с болью. Финансисты не дерутся. Финансисты прогнозируют прибыли и убытки.

— Вставай, - сказал Джерард Робинсон.

Я встал. Шатаясь. Вытер нос тыльной стороной ладони. Ладонь стала красной.

Фред ударил снова. В скулу. Звук был как удар молотком по отбивной, такой - мясной.

Я отступил к верёвкам. Спиной упёрся в ограждение.

Куда дальше? Только вперёд.

Я ударил первый раз в жизни. Просто выбросил кулак вперёд, как видел в фильмах.

Попал?

Не попал. Фредди легко ушёл. И ответил в корпус. Прямо в солнечное сплетение.

Воздух вышибло. Лёгкие сжались. Я согнулся пополам, хватая ртом пустоту.

— Дыши, - услышал я женский голос. - Дыши, бухгалтер!

— Я не бухгалтер, - прохрипел в ответ. - Я финансист.

Может, это была Фейт. Может, галлюцинация.

Джерард засмеялся. Часть зрителей его поддержала.

Кто-то крикнул с трибуны:

— Финансист-юморист.

Фред бил методично. Как дровосек - раз, два, раз, два. Я прикрывался руками, но удары проходили сквозь защиту. Кожа на предплечьях горела. Мне казалось, что меня бьют не кулаками, а кирпичами.

— Три минуты, - объявил Робинсон.

Я слышал его как сквозь вату. Я был внутри боли. Она стала миром. Единственной реальностью. Я понял, что человек может выдержать гораздо больше, чем думает. Просто потому что деваться некуда.

Я ударил снова. Не глядя. Наугад. Кулак встретил что-то мягкое - губу? скулу? Фредди охнул. Кровь брызнула на мат.

— Ну ты..., - сказал он, вытирая лицо. - Ты меня поцарапал, сука.

Он разозлился. И пошёл вперёд, как бык. Я понял - сейчас он меня убьёт. Может не буквально. Но просто сломает так, что я перестану быть человеком.

И тогда я вспомнил.

Вспышки в окне. «Помогите». Её босые шаги. «Я открою».

Я не умею драться. Но я умею анализировать.

Водила бил правой. Всегда правой. Он был правшой с больной левой ногой - я заметил, как он переносил вес при ударе. Прихрамывал.

В следующий его замах я не стал уклоняться. Я шагнул внутрь удара. Близко. Так близко, что мы почти коснулись грудью. И ударил его по больной ноге носком кроссовка.

Со всей дури.

Фред взвыл. Потерял равновесие. Упал.

Я навалился сверху. Не бил. Просто держал. Прижимал к мату. Он брыкался, ругался, плевался кровью. Но я не отпускал.

— Время вышло, - сказал Джерард. - Юджи ты победил.

Я встал. Шатаясь. Из носа текла кровь. Глаз заплыл. Ребро болело так, что каждый вдох был пыткой.

Но я стоял!

Фред пытался кинуться к мне, но Робинсон его не пропустил. Встал всей своей массой на пути.

— Всё-всё, Фреди. Ты проиграл.

— Этому дрищу?! - тыкал в меня пальцем мой соперник. - Да я его...

— Фред. Время кончилось. Ты на лопатках. Это проигрыш.

— Мне нужно ещё время! - ревел водила.

— Дружище, - очень спокойно говорил Джерард. - Ты согласился с правилами. Ты поиграл. Если тебе так уж нужно ещё время, то ты выйдешь на дополнительный бой. Против меня. Ты понял мою мысль.

Фред моментально сдулся, махнул рукой и пошёл к своему вороху одежды.

Джери подошёл ко мне. Долго смотрел мне в глаза. Потом протянул руку.

— Ты жалок, бухгалтер, - сказал он. - Но ты не трус. Держи.

Он положил мне в ладонь ключ от своего дома.

* * *

Фейт открыла дверь в 12:15. Босиком. В старой футболке, которая висела на ней, как парус. Волосы распущены.

Она не сказала ни слова. Просто взяла меня за руку. Провела в спальню. Посадила на край кровати.

— Больно? - спросила она.

— Очень, - сказал я.

Она начала меня раздевать. Медленно. Как раненого. Стянула футболку, пропитанную потом и кровью. Пальцами провела по синякам - на рёбрах, на плечах, на лице.

— Дурак, - прошептала она. - Какой же ты дурак, бухгалтер.

Я хотел ответить. Она закрыла мне рот ладонью.

— Молчи. Сейчас не надо слов.

Она принесла таз с тёплой водой, губку. И начала меня мыть. Каждую царапину. Каждый синяк. Вода становилась розовой. Потом красной.

Я смотрел на неё. У неё было лицо молодой Сальмы Хайек - усталое, прекрасное и не от мира сего.

— Я не спала с мужчиной два года, - сказала она, выжимая губку. - Джери... он не может. После Афганистана. Смотрит порно. Он постепенно сходит с ума.

Она засмеялась. Горько.

— Говорит, что я протухла. Что я - холодильник с просроченной едой. А сам приводит в подвал мужиков, чтобы они дрались за право меня... Использовать.

— Я не буду тебя использовать, - сказал я.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы.

— Знаю. Поэтому мне страшно.

Ночная рубашка на ней была почти прозрачной. Её тело было красивым - нет, не гламурно красивым, а человеческим. С растяжками на животе. Со шрамом от кесарева. С родинками, которые я почему-то хотел пересчитать.

— Не смотри так, - сказала она. - Я не молоденькая девочка. Я мать двоих детей, которую муж променял на кровь и грязь.

— Я вижу женщину, - сказал я. - Которая посылала миру "SOS".

Она шагнула ко мне. Погладила мои сломанные пальцы.

— Как ты теперь будешь работать, - сказала она.

— Не знаю, - ответил я. - Наверно я просто включу голосовое управление.

Она засмеялась. Сквозь слёзы. И поцеловала меня.

Поцелуй был не страстным. Он был неумелый, солёный от крови и слёз.

А потом мы легли. Просто потому, что мне сложно было даже сидеть. Голова кружилась.

Секса не было. Было исцеление и разговор.

Я трогал её растяжки, как святыни, и шептал:

— Ты не протухла. Ты живая. Ты красивая. Ты лучшая.

Она лежала у меня на груди. Плакала молча. Я гладил её по волосам и смотрел в потолок.

Там, в подвале, Джерард считал выручку. А здесь, в этой кровати, два калеки учились быть людьми.

— Фейт, - я начал решать главный вопрос. - Тебе нужна помощь. Ты об этом просила. Какая помощь тебе нужна и что я для тебя могу сделать?

Она села, обхватила колени руками. Я лежал, смотрел на её спину.

— Ты хочешь спросить, почему я не уйду от него? - сказала она не оборачиваясь.

— Я не об этом спрашиваю.

— А надо. Потому что все спрашивают. И думают, что я - тряпка. Или мазохистка. Или люблю его.

Она замолчала. Я ждал.

— Знаешь... Мой отец был хорошим человеком, - сказала она наконец. - Он работал на заводе. Пил по выходным. Иногда бил маму. Она терпела. Говорила: «бьёт - значит любит».

Она повернулась. Глаза сухие, но в них что-то дрожало.

— В одиннадцать лет я сказала маме: «Давай уйдём». Она посмотрела на меня печально и сказала: «Уйдём - куда? К тётке? У неё своей квартиры нет, только съёмная. К бабушке? Она старая. А без отца мы - никто. Ни денег. Ни жилья. Ни будущего».

— И вы не ушли, - сказал я.

— Я дала себе слово, - она сжала пальцы в замок. - Когда вырасту - никогда не буду ни от кого зависеть. Выучусь. Заработаю. Сама.

Она засмеялась. Горько, как всегда.

— В шестнадцать я поступила в хореографическое. В восемнадцать - выиграла грант на стажировку в Нью-Йорк, в Линкольн-центр. Мои родители и я родом из Пуэбло. Обычно мексиканки... они толстожопые, и в балете их очень мало. А я в маму - худая и стройная.

Да. Действительно. Для женщины, родившей двух детей, Фейт была в хорошей форме.

— Ты знаешь, - откровенничала Фейт, - мой кумир, это балерина Ekaterina Maximova. Она самая лучшая. Я хотела поехать в Россию, учиться у неё. Но видишь... Судьба решила иначе...

Она продолжила:

— А в двадцать один - я забеременела. Он был красивым. Джерард. Офицер. Водил меня в рестораны, дарил цветы, говорил, что я - талант. Я думала - любовь. Я думала - он спасёт меня от одиночества.

— Он спас? - спросил я.

— Он меня запер, - поправила она. - Сначала - в браке. Потом - в доме. Потом - в роли «матери». Когда родилась Кристин, он сказал: «Хватит танцевать. Ты теперь мать». Я бросила балет. Когда родился Келси, он сказал: «Хватит работать. Я заработаю». Я бросила всё, что умела.

— А потом он перестал быть красивым... Понимаешь?

Я не скрывал недоумение.

— После Афганистана... Он стал смотреть на меня, как на мебель. Потом - как на мусор. А потом... Потом он привёл меня в подвал. Не драться. Нет. Какой из меня боец. Смотреть... Сказал: «Запомни. Вот что ждёт тех, кто не слушается».

— И ты смотрела? - спросил я.

— Я смотрела два года. Каждую неделю. Видела, как калечат людей. Видела, как они просят пощады. И молчала. Потому что боялась, что он сделает что-нибудь с детьми.

Она повернулась ко мне. Её лицо было мокрым. Я не заметил, когда начались слёзы.

— Фейт... Но... Но ведь это его дети. Как он может...

— Он может всё. Я иногда думаю, что там, на востоке, он потерял душу. Он играет на публику. На людях он заботливый отец и любящий муж.

— А полиция. Ты же могла заявить о домашнем насилии. И вообще...

— Юджин, он же не делает ничего противозаконного. Он меня не бьёт. На публике он ласков со мной и с детьми. Все уверены, что он отличный парень.

— Но... Подпольные бои?

— Это не бои. Он мне объяснил. Это тренировки. Тренировки рукопашного боя. У него есть лицензия.

— Но там весь ринг в крови.

— Просто это такие жёсткие тренировки. У меня есть компьютер и интернет. Я смотрела законы.

— А потом въехал ты, - сказала она. - Бухгалтер. Тихий. С руками музыканта. И я подумала - если ты сейчас не поможешь, никто никогда не поможет. Если я не найду пути к тебе, то у меня один путь - в могилу.

— Ты нашла путь, - сказал я. Потом спросил:

— А предыдущие твои соседи? Ты к ним...

— Юджин, это была семейная пара, с тремя детьми. Ты думаешь им есть до меня дело? Когда ты ответил, - она коснулась моих сломанных пальцев, - я поняла, что Бог есть. Он послал мне бухгалтера.

Я не стал её поправлять. Какая разница.

Она снова заплакала. Я притянул её к себе. Обнял. Осторожно, нежно, боясь сломать.

— Я тебя вытащу, - сказал я. - Клянусь.

Она затихла. Потом подняла голову. Улыбнулась. Впервые - без горечи. С надеждой.

— Спасибо, - сказала она. - Что пришёл.

— Ты помигала, - ответил я.

— Юджи, - прошептала она. - Что будет утром?

— Утром я придумаю, как тебя спасти, - сказал я.

— А если не получится?

— Тогда я буду драться каждую неделю. Всю жизнь.

Она подняла голову. Посмотрела мне в глаза.

— Идиот, - сказала она. - Ах ты ж мой идиот.

* * *

В понедельник утром я сидел дома, перебинтовывал пальцы.

Поначалу они выглядели страшно. Два из них торчали под странным углом, как сломанные антенны. Но дежурный врач на заводе, Морис Дункан, ловко мне вправил их и наложил шины. Это было больно.

Так вот. В дверь постучали, тяжело, кулаком. Три удара. Пауза. Три удара.

Я открыл.

На пороге стояли двое полицейских. Выправка, взгляды, руки, которые висят чуть ближе к кобуре, чем принято.

— Юджин Малкольм? - спросил тот, что слева.

— Да, - сказал я. Горло почему-то пересохло.

— Полиция округа Нью-Хейвен.

Они указали мне на жетоны.

— Пройдёмте с нами.

— Куда?

Они переглянулись. Первый вздохнул, как родитель перед тяжёлым разговором.

— Мы арестовываем вас по заявлению гражданина Джерарда Уэйна Робинсона. О совращении несовершеннолетней. Вы можете не отвечать на вопросы до приезда адвоката.

Я засмеялся. Истерично.

— Совращении! Кого?

— В отделении вы всё расскажете, и вам всё расскажут, - перебил второй, молчаливый. - Давайте, без глупостей.

Они надели на меня наручники. Холодный металл сжал запястья поверх

бинтов. Я зашипел от боли.

На газон вышла соседка - та самая, с йоркширским терьером. Увидела меня в наручниках, прижала собачку к груди и сказала:

— А я всегда знала. Тихие - они такие.

Я опустил голову. И пошёл к полицейскому шевроле.

В соседнем доме, там, где жила Фейт, было тихо.

Меня посадили в комнату без окон, с голыми стенами и с односторонним стеклом. Допрос длился недолго.

— Где вы познакомились с несовершеннолетней Кристиной Робинсон?

— Я не знаком с ней. Я видел её один раз в их дворе. Причём из своего окна.

— Но у нас есть переписка, мистер Малкольм. Очень откровенная. С вашего номера. И записи разговоров...

Всё это было как-то по-детски. Я абсолютно уверен, что Джерард не нанимал профессионалов для такой фальсификации. Для этого нужны большие деньги и большие связи. А подпольные бои для соседей... Слишком мелко для крутого гангстера.

— Это подделка. Пусть проверят в телефонной компании. И сделайте, будьте добры, экспертизу голоса.

— Обязательно. Экспертиза всё покажет. А пока - посидите.

Оставили одного. Я сидел на жёстком стуле и бездумно смотрел в стену.

Я думал о ней. О Фейт. Сейчас она дома? Знает ли она? Слышала ли, как меня уводили? Может, Джерард запер её в спальне. Может, она плачет.

А может, она тоже думает, что я - тот, кем он меня выставил. Нет. Не может быть. Она же говорила наверняка с дочерью.

В начале десятого дверь открылась. Вошёл детектив, протянул бумагу.

— У вас теперь есть адвокат.

Я посмотрел на подпись. Не узнал.

— Я не нанимал адвоката.

— Значит, кто-то нанял за вас. Повезло.

Он вышел. А через минуту в дверь вошла она.

Нет-нет не Фейт. Женщина лет сорока, короткая стрижка, умные глаза. В руках папка с документами.

— Здравствуйте, мистер Малкольм. Меня зовут Тора Хелл. Я детектив по особо важным делам. Но к вам я пришла не как следователь.

Я поднял на неё взгляд:

— А в чём, собственно, дело?

— Дело в мистере Робинсоне.

— Этот человек болен, - горько выдал я. - Его надо изолировать, пока он кого-нибудь не убил.

Она села напротив, открыла папку, достала фотографию.

На ней был Джерард. В том самом подвале. Без футболки. И не один. Рядом с ним - мужчина с бычьей шеей. Грузчик. Тот самый, который бил алкаша. А между ними на коленях - человек с лицом, которое превратилось в кровавое месиво.

Тот алкоголик с нашей улицы. Тот, который здоровался со мной по утрам.

— Поздно, - сказала миссис Хелл. - Он уже убил. Вчера нашли тело этого человека. В кленовом лесу. Он умер не на ринге. Его убили. Застрелили. И мы знаем, кто.

— Робинсон, - понятливо покивал я.

Она тоже кивнула:

— Он даже не удосужился как следует спрятать тело. Просто оттащил его на двадцать ярдов в заросли и там бросил.

— Мы следим за ним уже полгода, - продолжала детектив. - Подпольные бои, шантаж, торговля людьми. Но нам не хватает свидетелей. Понимаете, Юджин? Никто из его жертв не хочет говорить. Ответственность. Соучастие... Репутация... Боятся...

Она очень внимательно посмотрела мне в глаза:

— Я надеюсь... Я очень надеюсь, что вы нам поможете.

Я смотрел на фотографию. На бродягу. На его руки - тонкие, прозрачные, как пергамент.

— А почему вы просто не арестуете его?

— Арестовывать человека, без заявления третьей стороны, без прямых улик, без доказательств... Он конечно сумасшедший, но достаточно умён, чтобы водить правосудие за нос... Кроме того...

Она поморщилась.

— Кроме того, нам надо взять всю его группу. Пусть она небольшая и не слишком криминальная, но она существует. Они доигрались. Человек убит. Может быть и не один...

— Знаете Тора, - укорил я, - вы тоже доигрались. Если бы его арестовали раньше, мой сосед был бы жив.

Детектив расстроенно покивала:

— Признаю. Мы оплошали. Я оплошала. Я не думала, что он сможет убить. Он всегда был аккуратен. Но в этот раз сорвался. Сейчас нам надо действовать решительно и быстро. Теперь у нас есть труп — и нам нужна твоя помощь.

— Я согласен, - сказал я этим циникам. - Что нужно делать?

Она улыбнулась. Устало. По-человечески.

— Для начала - сидеть здесь. И не бояться. Робинсона возьмут сегодня вечером. Во время очередного боя.

— Да. Он назначил мне бой на сегодня.

Она посмотрела на меня поверх папки.

— Против вас?... Он назначил бой вам? Вы согласились?

Я закрыл глаза. Я помнил этот разговор. Джерри позвонил мне вчера, когда я перебинтовывал пальцы.

— Юджин, предлагаю финал. Приглашаю. Ты и я. Без правил. Ты выигрываешь - Фейт и дети уходят к тебе. Проигрываешь - ты исчезаешь навсегда. Согласен?

Я сказал «да». Потому что это был единственный шанс.

— Ты знаешь... Я не хочу жене зла. Я хочу, чтобы она была счастлива. Но я обижен и зол. Она тебе открыла. Это такой удар по моему самолюбию... Ладно... Завтра вечером.

Он точно сумасшедший. Сначала подтолкнуть человека к своей жене, а потом обвинять его в том, что он не отказался. Его точно надо лечить.

— Да, я согласился, - сказал я следователю. - Но послушайте меня. Теперь я знаю уверенно, что он не отпустит её. Даже если я выиграю. Он просто убьёт и её и меня. Он сумасшедший. Вы видели его глаза?

Она сложила руки.

— Мы будем там. Вас никто не убьёт. Как только начнётся бой - мы входим. Мистера Робинсона арестуют. А вы... Ну... Станете жить дальше.

— А его жена Фейт? - спросил я.

— Фейт Робинсон даёт показания прямо сейчас. Она пришла к нам утром. Сразу после того как доставили вас.

Я замер.

— Она... Пришла?

— Она принесла флешку. Видео. Тот самый момент, где Джерард убил вашего соседа. Он пунктуально всё записывал на камеру... Фейт говорит, что нашла флеш-карту в его тайнике. И ещё - запись его разговора с ней про обвинение в совращении. Где он признаётся, что всё подделал. У него действительно что-то с психикой.

Я откинулся на спинку стула. В груди развернулось что-то тёплое, почти болезненное.

— Она пришла спасать меня?

— Похоже на то, - кивнула детектив. - Теперь ваша очередь - спасти её. Не от мужа. А от чувства предательства. Она очень болезненно воспринимает свой поступок. Очень. Её трясёт от страха, но она даёт показания.

— Скажите ей... - начал я и запнулся. - Нет. Я скажу сам.

* * *

В подвал я спускался как в ад. Дом был окружён отрядом полиции.

— Микрофон включён, - сказала Тора, касаясь моего воротника. - Мы слышим всё. Держитесь.

Я кивнул.

Подвал пах как всегда - сыростью, железом, страхом. Но сегодня лампочек было больше. И зрителей. Человек двадцать. Джерард расстарался - хотел шоу.

Он стоял в центре ринга. Без футболки. Я впервые видел его торс - жилистый, без капли жира, с несколькими шрамами. Он был не сильным. Он был "бывалым". И удивлённым...

— Юджи, - он поднял брови. - Я боялся, что ты не придёшь.

Ну, да. Как же. Упечь меня в каталажку, и выйти сегодня победителем без боя. Показав себя опасным мужиком, а меня трусом и ничтожеством. Он точно - больной.

— Я всегда прихожу, - сказал я. - Бухгалтеры пунктуальны.

— Но ты же не бухгалтер...

Кто-то засмеялся. Джери поднял руку - все замолчали.

— Правила простые. Без правил. Бой до тех пор, пока один не скажет «хватит». Или не сможет говорить.

Он шагнул ко мне. Приблизился на расстояние удара.

— Фейт меня предала? - сказал он тихо, так, чтобы никто не слышал. - Ты стал для неё главнее, чем я.

— Она хотела спасти себя, - сказал я. - И детей.

Он рассмеялся. В его глазах не было злобы. Было весёлое удивление и холодная злость.

— Ну, ладно. Начинаем, - сказал он.

Он ударил первым. Всё те же три секунды, что и в прошлый раз. Короткий прямой в нос. Но я успел уйти. Моё тело помнило боль. Тело научилось бояться правильно - не замирая, а уклоняясь.

Я не бил в ответ. Я уходил.

— Ты трусишь, бухгалтер! - крикнул Джерри, промахиваясь в третий раз. - Дерись давай!

— Я считаю, - сказал я. - Твои ошибки. Первая. Вторая. Третья.

Он взревел и бросился на меня. Низко. Как борец. Схватил за пояс. Мы рухнули на мат. Я ударился спиной - искры из глаз.

Он навалился сверху. Сжал горло. Пальцы - стальные, холодные.

— Ты проиграл, - прошипел он. - Скажи «хватит», и я отпущу.

Я не мог дышать. Лёгкие горели. Перед глазами плыли круги.

— Нет, - упрямо прохрипел я.

— Дурак, - он сжал сильнее. - Зачем тебе это? Она того не стоит. Она шлюха. Она спала со всеми, кто выходил на ринг.

Я нашёл его мизинец. Уцепился. Мои покалеченные пальцы вспыхнули болью.

— Ты... врёшь, - выдохнул я. - Она... не открыла... никому. Кроме меня.

Он замешкался. На секунду. Этого хватило. Я ломанул палец. Он закричал. И я ударил. Не кулаком. Головой. Прямо в переносицу.

Хруст. Кровь. Робинсон отшатнулся, закрывая лицо руками.

— Сволочь! - заорал он. - Сломал мне нос! Ну, всё! Ты покойник!

Он замахнулся. Но не успел.

Двери подвала распахнулись. Свет от фонарей - ослепительный, белый, как пришествие.

— Всем стоять! Полиция!

Люди закричали. Кто-то побежал. Кто-то упал. Кто-то замер с поднятыми руками.

Джерард оглянулся. Увидел оружие, бронежилеты, людей в форме. И замер.

Я лежал на мате, смотрел в потолок и улыбался.

— Шах и мат, - прошептал я. - Бухгалтер выиграл.

Джерарда уводили последним. Он не сопротивлялся. Только смотрел на меня. И улыбался.

— Она всё равно не твоя, - сказал он на прощание. - Ты ей не нужен. Ты - функция. Инструмент. Ты спас её - и стал не нужен.

Я не ответил...

Потому что знал, что это неправда.

— Её посадили в ту же машину, что и меня. На заднее сиденье. Она нашла способ незаметно коснуться меня. Положила ладошку на мою ладонь.

Она плакала, отвернувшись к окну. Я тоже смотрел в окно на ночной город

— Скажи что-нибудь, - прошептала она.

— Я полюбил тебя, - сказал я. Просто. Как подвёл финансовый итог.

— Дурак, - она улыбнулась сквозь слёзы. - Полюбил... Какой же ты дурак.

— Как это "какой"?... Я теперь твой дурак, - сказал я.

Она сжала мой мизинец. И не отпускала всю дорогу.

* * *

Суд длился три дня. Я сидел на скамье для свидетелей, смотрел на Джерарда в клетке из стекла и отвечал на вопросы.

— Подтверждаете ли вы, что гражданин Робинсон организовал подпольные бои?

— Подтверждаю.

— Подтверждаете ли, что он шантажировал вас ложным обвинением в совращении несовершеннолетней?

— Подтверждаю.

— Подтверждаете ли, что гражданин Робинсон угрожал убийством своей супруге и детям?

— Подтверждаю. Она сейчас сама расскажет.

Фейт давала показания после меня. Она была в чёрном платье, волосы собраны в пучок. Она не плакала. Говорила чётко, как учительница у доски. О том, как боялась. О том, как не могла уйти. О том, как посигналила соседу-бухгалтеру, потому что больше не к кому было обращаться.

Джерарда Уэйна Робинсона приговорили к пожизненному заключению. За организацию преступной группировки, нанесение тяжких телесных повреждений, шантаж, убийство... Там хватило всякого.

Когда его уводили, он обернулся. Посмотрел на Фейт, на меня.

— Ты пожалеешь, - сказал он. - Она тебя бросит.

Фейт взяла меня за руку. Взяла при всех. В зале суда. И сказала тихо, но так, что услышали все:

— Ну уж нет.

* * *

Она поселилась у меня. Временно, сказала она. Чтобы помочь мне с моими поломанными руками. На неделю, сказала она.

Потом на месяц.

Потом дети принесли зубные щётки и пижамы, и мой большой дом внезапно стал маловат.

Келси было семь. В первый вечер он спросил:

— Ты мамин друг?

— Да, - сказал я.

— А почему мама с тобой спит в одной кровати?

Я посмотрел на Фейт. Она покраснела.

— Потому что она боится темноты, - сказал я. - А я умею считать до тысячи. Вместе нам не страшно.

Келси подумал и кивнул.

— Тогда я тоже буду с вами спать. Я тоже боюсь темноты.

Так мы и спали втроём. Я посередине, Келси справа, Фейт слева. И я уже считал не овец. Я ждал, когда Келси уснёт и вёл мою Фейт в гостиную на диван...

Дочь, Кристин, шестнадцати лет, сначала меня сторонилась. Я был для неё «тем самым бухгалтером, из-за которого папу посадили».

Однажды утром она застала меня в коридоре. Я пытался перед зеркалом завязать галстук сломанными пальцами - не получалось.

— Дайте, - сказала она грубо. Завязала. Одним движением. И добавила:

— Мама сказала, вы из-за неё пальцы сломали.

— Да, - подтвердил я. - Я её защищал.

Она не улыбнулась. Но и не ушла.

— Вы и правда её любите?

— Да, - сказал я. - Я её люблю. И вас тоже. Хотите вы этого, или нет.

Она ушла. А через минуту вернулась с моей чашкой чая.

— Держите, - сказала она. - А то опять уедете не выпив.

Мы поженились в маленькой церкви за городом. Без гостей. Только мы, дети и священник.

Фейт была в белом платье - не свадебном, простом, льняном. Я в арендованном костюме, который сидел на мне слегка косо.

Келси держал кольца. Кристин - свечи.

Потом, в нашей столовой (я всё-таки перепланировал кухню) мы резали небольшой свадебный торт и говорили о всяких пустяках.

А дальше пошла жизнь.

Я работал на прежнем месте.

А Фейт в своём старом доме организовала детскую танцевальную студию.

Да. Я переоборудовал подвал. Сделал там всё светло и зеркально.

Фейт сказала, что я волшебник. Я ад превратил в рай.

Жена получила лицензию на педагогическую деятельность и дело пошло успешно. Фейт принимала всех. В основном шли девочки. Толстенькие, неуклюжие, неуверенные. Она не отказывала никому. На первом собрании родителей она сказала:

— Я научу ваших детей быть красивыми.

На всех стенах в тренажёрном подвале висели портреты великой русской балерины Екатерины Максимовой.