Медицинский Патруль Медицинский Патруль

Лана увидела медпатруль издалека. Белоснежный автобус с синей полосой и голографическим логотипом Министерства Здоровья стоял поперек тротуара, перекрывая дорогу к станции монорельса. Сердце ее пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, словно загнанная птица. Пульс участился, дыхание перехватило — знакомая, леденящая волна паники.

«Остановят или нет? Только бы пронесло».

Инстинктивно она опустила голову, натянула капюшон и замедлила шаг, стараясь слиться с утренней толпой. Мимо шли женщины — спокойные, с ровными спинами. Некоторые носили облегающие топы, под которыми угадывалась плоская, словно у мальчиков, грудная клетка. Другие щеголяли в старомодных «добровольных» имплантах, но их было меньшинство. Тело Ланы горело под одеждой. Она чувствовала себя преступницей, носящей под кофтой взрывчатку.

Два года назад ей исполнилось тридцать пять. Ровно в полночь этого дня пришло уведомление на нейроимплант: «Поздравляем с достижением возраста профилактической мастэктомии. Запишитесь на процедуру в течение 30 дней». Она тогда просто удалила сообщение и заблокировала канал связи Министерства. С этого дня началась ее двойная жизнь: жизнь уклонистки.

«Проклятый сенат и министерство «заботы», — с привычной ненавистью подумала Лана, нервно поправляя широкий ремень сумки, который визуально скрадывал формы. — Надо же было такое придумать».

Она с горечью вспоминала, как двадцать лет назад, когда ей было всего пятнадцать, с экранов не слезали передачи о спасении нации. «Эпидемия рака груди», «Генетическая бомба замедленного действия» — вопили заголовки. Тогда, под шумок всеобщего страха, и прошел закон о принудительной профилактической медицине. В длинном списке указов значился и пункт 7.4: «О предотвращении рисков онкологии репродуктивной системы». Грубо говоря, вынь да положь. Всем женщинам, перешагнувшим порог тридцати пятилетия, предписывалась тотальная мастэктомия. «Чтобы не болели», — слащаво улыбались чиновники с плакатов. «Чтобы жили дольше», — вторили им врачи.

«Чтобы было удобнее нас контролировать», — думала Лана.

Первое время после принятия закона пропаганда работала железно. Женщины сами выстраивались в очереди. Это было модно, современно, безболезненно. А потом появились уклонистки. Тихие бунтарки, не желавшие расставаться с частью себя. Их ловили, штрафовали, а затем все равно везли на операцию — уже в принудительном режиме, без права на наркоз и косметические швы.

Пока Лане везло. Последние два года патрули попадались редко. Ее поддельные документы, купленные у хакера на Черном рынке, выдерживали поверхностные сканеры. Ее останавливали всего трижды, и каждый раз, взглянув на ID-карту с подправленным на «33 года» возрастом, патрульные равнодушно возвращали пластик.

Но сегодня, видимо, удача кончилась.

Стоило ей поравняться с автобусом, как дверь бесшумно открылась, и на асфальт шагнула рослая женщина в темно-синем универе. Бейдж на груди гласил: «Старший патруля Тони Мали».

— Гражданка, — голос был спокойным, но не терпящим возражений. — Предъявите документы, пожалуйста.

Лана постаралась улыбнуться как можно беззаботнее. Пальцы, которые только что тряслись, внезапно обрели холодную твердость. Она достала ID-карту из внутреннего кармана и протянула патрульной.

Татьяна бесстрастно приняла пластик, приложила к портативному сканеру на запястье. Обычно этого хватало. Сканер пикал, экран загорался зеленым, и все заканчивалось. Но сейчас Тони почему-то нахмурилась, посмотрела на голограмму, затем на лицо Ланы, затем снова на карту.

— Гражданка Лана, — произнесла патрульная, возвращая пластик, но делая шаг в сторону, закрывая путь к отступлению. — Пройдемте со мной в автобус. Там вам проведут дэрмальный тест для подтверждения возраста.

Внутри Ланы что-то оборвалось. Дэрмальный тест — это уже не шутка. Сканеры на улице видели только верхние слои защиты. В автобусе стояли аппараты, читавшие спектральный возраст кожи, уровень теломеров, кальцификацию костей. Обмануть их было невозможно.

— Зачем? — выдавила Лана, чувствуя, как пересохло во рту. — Мои документы в порядке.

— Это плановая проверка, — терпеливо пояснила Тони, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на усталость. — Не заставляйте меня вызывать подкрепление.

Лана оглянулась. Двое патрульных водителей уже вышли из кабины и стояли у крыльца. Бежать было некуда. Ее сердце колотилось где-то у ребер, и она молилась, чтобы этот стук не был слышен окружающим.

— Хорошо, — прошептала она и шагнула в нутро автобуса.

Внутри пахло антисептиком, старой плазмой и резиной. Узкое помещение было разделено на две части пластиковой перегородкой. В первой стоял стул для сканирования. Дежурная медсестра — худая женщина лет пятидесяти с безразличным лицом — кивнула на стул.

— Садитесь. Руку на подлокотник.

Лана села, чувствуя, как липкая дрожь пробегает по спине. Медсестра взяла ее за запястье, приложила датчик. Тишина длилась минуту. Затем аппарат запищал.

— Ой, — равнодушно сказала медсестра, глядя на экран. — Гражданка Лана, ваш биологический возраст — тридцать семь лет минус два месяца. Вы не прошли процедуру в тридцать пять. Вы уклонистка.

Эти слова — «вы уклонистка» — упали как приговор.

— Но я... — начала Лана.

— Молчите, — обрезала медсестра, поворачиваясь к стерилизатору. — Вам придется пройти процедуру в принудительном порядке. Здесь и сейчас. Сопротивление — усугубление ответственности. Штраф 50 000 кредитов и принудительная госпитализация на три месяца. Без сопротивления — только процедура.

Лана открыла было рот, чтобы закричать, но вспомнила истории тех, кто «сопротивлялся». Их вязали, возили в центральные клиники, где ставили на конвейер. Им делали операцию без анестезии — «для острастки». Здесь и сейчас — милосердие по сравнению с тем адом.

— ... Я согласна, — выдавила она.

— Вот и умница, — медсестра даже не улыбнулась. — Проходите в третью дверь.

Лана со скрежетом открыла тяжелую дверцу процедурной. Сначала ей показалось, что она попала в морг. Воздух был ледяным и стерильным. В углу, подсвеченный неоновым светом, стоял большой прозрачный бак — накопитель биоматериала. Лана невольно перевела взгляд и тут же пожалела об этом.

Внутри бака, плавая в консервирующем растворе, лежали ампутированные груди. Самые разные: маленькие и большие, молодые упругие и уже увядшие, с темными и светлыми сосками. Они шевелились от легких колебаний жидкости, создавая жуткое ощущение, что они еще живые и пытаются выплыть.

Лану затошнило. Она согнулась пополам, но желудок был пуст — вышли только спазмы и горечь.

— Ничего, привыкнете, — равнодушно бросила медсестра, стоя у стойки с фиксаторами. Это было металлическое сооружение, похожее на какие-то средневековые дыбы: обручи для шеи, рук, ног, крюки и изогнутые штыри. — Раздевайтесь. Вещи сложите на полку. Торопись, у нас по графику 30 минут максимум на всю процедуру.

Лана дрожащими руками стянула свитер. Свобода. Ее грудь — большая, красивая, с нежной розовой кожей — выпала из тесного бандажа, которым она их скрывала. Она посмотрела на них в последний раз, словно на подруг.

Медсестра подошла ближе, взяла ее за плечо и подвела к стойке. Холодный металл коснулся голой спины. Защелкнулись обручи на запястьях, на лодыжках. Затем обруч на шею — плотно, но не душащий. Лана вздрогнула, когда в анус ввели фиксатор — изогнутый штырь с шаром на конце. Он защелкнулся на стойке, лишая ее последней возможности двигать тазом. Затем в рот вставили кляп — резиновую грушу с отверстиями для дыхания, чтобы она не прикусила язык.

Она была распята. Беспомощна. Голая.

Сквозь пелену страха она смотрела на устройство, подвешенное к потолку на подвижном кронштейне. Это была гильотина для груди. Старая модель, судя по небольшим ржавым точкам на металлических частях. Медсестра подошла к нему, погладила рукоятки, как старую лошадь.

— Вот наш главный прибор. Вторая модель, — в ее голосе даже прозвучала ностальгия. — Еще много чего вручную делать нужно. Вот, к примеру, этот вороток для натяжения. В новых моделях поставил вакуумные присоски с электроприводом, нажал кнопку — и она сама вытянет железу. А здесь крути, крути...

Она повернулась к Лане и подвинула прибор. Раздвижное кольцо упора, похожее на металлический цветок с лепестками, она отрегулировала по размеру левой железы Ланы. Затем, словно примеряясь, просунула грудь в кольцо.

— Дыши глубже, — посоветовала медсестра.

Она надела вакуумный колпачок на сосок Ланы. Раздалось шипение — насос откачал воздух. Сосок вытянулся, стал фиолетовым. Медсестра взялась за вороток — железную ручку с трещоткой. Крутить было тяжело, с хрустом, но она крутила. Тросик, прикрепленный к колпачку соска, наматывался, и грудь Ланы начала медленно, мучительно оттягиваться вперед, растягивая кожу у основания.

Лана застонала сквозь кляп.

— Терпи, — сказала медсестра. — Так, теперь обезболивание.

Два шприца-автомата, закрепленные на упоре для груди, с тихим шипением выдвинулись. Иглы, тонкие и длинные, как пчелиные жала, вошли в основание молочной железы. По прозрачным трубочкам к иглам потекла желтоватая, мутная жидкость — дешевый анестетик. Лана почувствовала, как тепло разливается по груди, но это тепло не убирало страх. Оно только делало ощущение отчуждения — будто грудь уже не ее.

— Ну вот, — медсестра подвинула к основанию груди гильотину — два серпа лезвия, смыкающихся в круг. — Два кубика хватит. А пришла бы добровольно год назад — был бы полный наркоз, косметический шов, шоколадка в подарок. А так...

На кнопку пуска она нажала большим пальцем.

Лезвия начали нагреваться. Красное ядерное свечение разлилось в воздухе, послышалось жужжание привода. Лезвия медленно, почти ласково начали смыкаться, отрезая грудь у самого основания. Но самое страшное началось секундой позже: кровь не текла. Лезвия прижигали сосуды моментально. Вместо крови — запах. Пахло паленым мясом, жжеными волосами и, почему-то, сладостью карамели.

Лана заорала. Сквозь кляп это было приглушенное, животное мычание. Тело выгнулось дугой, обручи залязгали. Обезболивание работало, но не на все сто процентов, и она чувствовала, как разрываются ткани, как лопаются нервы, как что-то важное, глубинное, тянущееся от самой души, перерезается раскаленным металлом.

Из-под кляпа потекла слюна.

Струйки мочи потекли по ее ляжкам горячей влагой. Она не могла это контролировать. Моча стекала по пальцам ступней в сливные отверстия в полу, и она слышала, как где-то внизу булькает дренажная система.

Прошла вечность. Секундная стрелка на стене, казалось, остановилась.

А потом лезвия сомкнулись полностью.

Лана с ужасом смотрела вниз, туда, где была левая часть ее тела — и где осталась только черная, обугленная вмятина с искусственной кожей, которую медсестра уже наклеивала поверх раны. А сама грудь — розовая, с вытянутым соском — теперь висела на тросике, раскачиваясь из стороны в сторону, как маятник на часах Судного дня.

Медсестра ловко освободила ампутированную грудь от колпачка и, не глядя, кинула в прозрачный бак. Та шлепнулась в раствор, подняв волну, и легла на свою «сестру» справа.

— Повторяем то же самое справа, — констатировала медсестра.

Лана закрыла глаза. Она мысленно ушла в темноту, в никуда, пока ее вторую часть груди втягивали в кольцо, откачивали, прижигали и отрезали.

Когда все кончилось, медсестра наклеила вторую искусственную кожу, проверила швы.

— Купите специальный топик. В любой аптеке. Третий размер. Носите его месяц. Мыться можно завтра чтобы кожу не повредить не трите. — Она вытерла руки салфеткой и разжала обручи. — И таблетки. Вот, держите. Два раза в день, иначе боль будет дикая.

Лана, пошатываясь, слезла со стойки. Ноги не держали. Она смотрела на свое отражение в зеркале процедурной: плоская, как доска, грудь с двумя розовыми заплатками искусственной кожи. Чужая. Фантомная боль уже зарождалась где-то в нервных окончаниях.

— Одевайтесь, — сказала медсестра, поворачиваясь к баку, чтобы зафиксировать новых «постояльцев». — Вы свободны.

Лана натянула свитер. Он висел мешком, словно на вешалке.

Она вышла из автобуса на холодный белый свет. Солнце светило по-прежнему, люди шли по делам. Никто не обернулся. Мир не заметил, что у Ланы украли две части ее души.

Она сделала шаг. Второй. И побрела в аптеку — за топиком.