Наказание Сисястика

— ПалПалыч! Там Сисястик голой жопой сверкает!

Прокричав мне это в приоткрытую дверь, Серёга Пикачулин помчался разносить новость дальше. Не дело, конечно, десятикласснику так с директором школы разговаривать, но этот конкретный десятиклассник родился сыном министерши, так что оказался неприкосновенным. Выбросив его из головы, я озабоченно вскочил и помчался к классу Сисястика. У заветной двери уже толпился народ. Школа наша была дореволюционной постройки, с окошками над дверями классов, так что я даже не удивился. Растолкав молодёжь от подставленного стула, я столкнул с него пыхтящего физкультурника и залез на стул сам. Поднявшись на цыпочки, заглянул в пыльное окошко.

Сисястик как раз рисовала на доске какие-то формулы и, неся что-то на непонятном-арифметическом, наклонялась, следуя записи, к нижнему углу доски. Обычно гладкая плотная прическа Сисястика сегодня была какой-то расхлябанной, а надетыми на ней оказались туфли на офигенско высокой шпильке, светло-коричневые чулки с раритетным швом по задней вертикали и пиджак. Просто длинный пиджак. Длинный, но не оставлявший сомнения, что на Сисястике таки чулки, а не колготки: ажурная резиночка беззастенчиво резала верхней кромкой по нежному белому бедру, крокодильчики пояска сверкали в утреннем солнце.

Наклоняющаяся Сисястик вызвала шумный вздох меж замерших в небывалом внимании старшеклассников, да и у меня перехватило дыхание: подол пиджака медленно полз по крутому бедру и кругленькой ягодице. Еще чуть-чуть... Сисястик выпрямилась, бросила строгий взгляд в класс и выстрелила в учеников какими-то «косинусами». И вдруг потянулась к верхней кромке доски, чтоб быстрой инопланетянской вязью протанцевать очередные символы. Пиджак легко скользнул вверх, и долгие три секунды утренний свет из окон сверкал на алебастровой коже, скульптурно выделяя оголённые ягодичные складки, такие тугие и одновременно нежные...

Я соскочил со стула, сунул его какому-то растерянному отроку, так и не дождавшемуся своей очереди, и распахнул дверь в класс. Елейно позвал:

— Виктория Степановна!

Сисястик вздрогнула и медленно повернулась ко мне. У меня вновь перехватило дыхание от её красоты: обрис лица сердечком, обрамлённый пышными золотыми локонами, лисий разрез зелёных глаз, курносый носик мило вздёргивает верхнюю губу, что компенсируется невероятно полной нижней; всегдашняя золотистая чёлка-пони, придававшая лицу наивно-детский образ, просто молящий, чтоб его обспускали, чёлка эта превратилась сегодня в крутую волну, игриво падавшую на один глаз. Но главное виднелось в вырезе пиджака: оказалось, под ним Сисястик не голая, а обтянута, словно второй кожей, нежнейшей тёмно-коричневой водолазкой, абсолютно прозрачной, заканчивающейся тугим бархатным ошейником, — и сквозь эту прозрачную ткань в V-образный вырез пёрли огромные, круглые, гладкие достоинства Сисястика.

На самом деле держали мы в руках груди и покрупнее (тут налился молочной сладостью размер пятый, не больше), но тело Сисястика не обременял ни грамм жира, а размер одежды она носила не то 44-й, не то вообще 36-й, — я не разбираюсь, но талию её готов на спор обнять пальцами двух рук. На таком изящном теле груди смотрелись феноменально огромными. Когда она шла, непроизвольно покачивая ими, казалось, что буфера вот-вот перевесят, и Сисястик упадет. Не знаю, видела ли она когда-нибудь своё тело ниже ИХ... Разве что ступни.

Итак, Сисястик замерла с мелком в одной руке и указкой в другой, а в расходящихся снизу полах пиджака виднелся край суперкороткой бархатно-чёрной юбки, оставлявшей открытым самый мысок тёмных трусиков.

— Извольте следовать за мной, — сказал я и, раздвигая толпу взглядом, прошёл в свой кабинет. Сисястик цокала позади.

Пропустив девушку вперёд, захлопнул дверь, повернул ключ, произнёс, не оборачиваясь:

— Ну, и как это называется?

— В чём дело, ПалПалыч, — плачущим голоском затараторила Сисястик, — что вы имеете ввиду? Всё под контролем!

— Под чьим контролем? — я обернулся к ней, растерянной, сдувающей с глаза распутную чёлку. В боевом вечернем макияже, с бурно вздымающейся грудью, чуть не рвущей пуговицы пиджака, выглядела она потрясающе. Меня хватало лишь на то, чтоб сдержать мимику, непослушное же сердце лупило где-то под двести.

— Моим, — пискнула Сисястик. — Под моим контролем!

Я вздохнул:

— Виктория Степановна! Когда вы ходите по школе в блузках, пуговицы которых просто рвут петли... или в рубашках, где даже нагрудные карманы не в силах сгладить ваши эрегированные соски... или в водолазках, которые вносят ваш бюст в класс за минуту до того, как войдёте вы сами... В общем, я готов закрыть на всё это глаза, потому что понимаю: сороковой размер одежды не в силах усмирить то, что предназначено для шестидесятого! Весь педсовет утверждает, что вы разлагающе влияете на школьников, и только я защищаю вас, хотя и согласен с ними в глубине души. Разумеется, это происходит потому, что вы, Виктория Степановна, мне безгранично симпатичны как человек. Но не только! Я придерживаюсь мнения, что педагога формирует психология, логика и профессионализм, а не патология телосложения, — я позволил себе страстный гневный взгляд на её поникшие титьки. — Но сегодня, Виктория Степановна... Это просто невообразимо! Что вы себе позволяете?!!

От моего внезапного рявканья Сисястик вздрогнула, тяжело подпрыгнув грудями, и вновь заныла:

— ПалПалыч, у подруги день рожденья... В клубе всю ночь... Не успела переодеться...

— Молчать! — рявкнул я, в два шага преодолел между нами расстояние и чуть не уткнулся носом в её перепуганное личико. От Сисястика пахло тонким изысканным парфюмом. — Почему голая в школу пришла?!

— Так я же объясняю...

— Молчать! Почему голая?!!

— Так я же пиджак...

— Этот что ли?!! — я подкинул полы, обнажая микро-юбку, не скрывавшую кокетливых чулок на пояске.

— Ничего же не видно, — скуксилась она.

— Мне — всё видно!

Она открыла было рот возразить, но я перебил:

— Голубушка! Да от вас разит алкоголем!

Сисястик перепугано отпрянула:

— Не может быть! Я же только бокал шампанского... Ну, два! Но в полночь же... Не может быть!

— Молчать, — зашипел я. — Что вы себе позволяете?! Являетесь на работу пьяной и голой! Врёте в лицо директору!

Собираясь с духом, Сисястик прикрыла глаза (тень её длиннющих ресниц легла на половину щеки) и глубоко вздохнула, почти вывалив свои огромные груди в вырез пиджака.

— Я надела пиджак, — отчеканила она. — Никто ничего не видел.

— Не видел? — я, типа, удивился и отпрянул. — Что ж, убедите меня.

Сисястик настороженно молчала.

— Итак, вы ведёте урок. Вот перед вами доска, — я кивнул на плакат-пособие эволюции человека, висящий на стене. — Извольте подойти и показать верхнюю кромку доски.

Она молча подошла и, подняв руку, коснулась верхней кромки плаката, благо была на десятисантиметровых каблуках.

— Нет, — ухмыльнулся я, — вспомним реальные размеры доски. Коснитесь гвоздика!

Сисястик вздохнула и обречённо потянулась. Пиджачок пополз вверх, обнажив, как давеча, ягодичные складки. Я тут же оказался рядом и стал шлёпать по ним снизу — по одной, по другой, по одной, по другой:

— А это что? Это что? Это что?

После секундного замешательства, Сисястик прикрыла ягодички ладошками:

— ПалПалыч!

— Что, «ПалПалыч»? У меня же нет зеркала, показать вам, какой видел вас класс! Пришлось так... А теперь наклонитесь!

— ПалПалыч! Я же не наклонялась!

— А вот вы мел уронили, — я бросил на пол у её ног авторучку. — Ну же! Поднимайте мел!

— Я не стану, — она замотала головой и грудями.

— Прекратить препираться! Как оделась, так и работай!

Бросив на меня обречённый взгляд через плечо, Сисястик начала наклоняться на прямых ногах. Пиджачок пополз вверх, юбочка тоже. Замерев, девушка решилась на хитрость: она присела на корточки и потянулась ...

к авторучке. Я метнулся к ней и задрал пиджачок. О, да! Узкая юбочка скользнула по бёдрам чуть не до пояса, обнажив восхитительную розовую попку, перечёркнутую двумя тесёмками стрингов.

— Вот какой видел вас класс!

Сисястик вскочила и яростно повернулась ко мне:

— Что вы себе позволяете?!

— Я?!! Это ВЫ что себе позволяете?!! Явиться в таком виде! Вы что, проститутка?! Ладно, вы — проститутка, но здесь вам не бордель! Здесь — гимназия!!! Пиджак распахните!

— Да вы... Да что вы себе... — задохнулась Сисястик. — Да я вам!... Да я вас!..

— Распахни, я сказал!

Схватив её за руки, рванул к платяному шкафу с дверцей-зеркалом, чтоб Сисястик видела себя в рост, и резким движением (пуговицы брызнули в стороны) сорвал пиджак с плеч, оставив болтаться на локтях, как бы связав пиджаком её руки за спиной.

И задохнулся от восхищения.

Огромные сисястиковы сиси распирали тонкую прозрачную ткань мини-платьица, слегка украшенного по лифу гепюровым узором, и переходящего под кокетливым пояском-цепочкой в бархатное подобие юбки. Сквозь ткань прекрасно просматривался безумно нежный, ажурный, прозрачный коричневый лифчик. Сквозь него чётко темнели соски.

— Посмотри на себя, — придерживая сзади за локти, зашептал я Сисястику в ухо. — Ты же выглядишь, как проститутка... У тебя грудь просвечивает. Эта! — я схватил её за огромную, нежную левую сиську. — И эта! — схватил другой рукой за правую. — Эта! — сдавил и поднял левую. — И эта! — сдавил и потянул вперёд правую. — Эта! И эта! И эта! — уже орал я, тиская и крутя её груди.

Сисястик отшвырнула мои руки и развернулась в праведном гневе, даже не пытаясь прикрыть свои вызывающие буфера. Сейчас выскажет благородную отповедь моим сексуальным домогательствам и хлопнет дверью. Нет, этого мы позволить не можем.

Отступив, я оперся жопой на письменный стол и, скрестив руки на груди, совсем другим, спокойным и деловым тоном сообщил:

— Коровкина, я тебя увольняю.

Бровки Сисястика раздвинулись, складочки на лбу разгладились, открытый ротик из гневного стал испуганным.

— Но так как до лета мне преподавателя математики не найти, — продолжал я, — то увольняю я тебя через четыре месяца.

Эмоции застыли на ее личике, отразив мысль: «Кажется, не всё потеряно»

— Всё это время ты у меня будешь пахать без премиальных, на голом окладе.

Лицо Сисястика исказилось в маску ужаса.

— И поскольку, как мне до лета не найти работника, так и тебе до лета не найти работы, ты БУДЕШЬ вкалывать на меня за копейки.

Сисястик была готова зарыдать.

— Потому что, — добил я девушку, — у тебя выбор: либо формулы в классе рисовать, либо на трассе хуи сосать.

Глаза Сисястика наполнились слезами. Она кинулась ко мне, пытаясь протянуть руки, но руки-то оказались связаны за спиной пиджаком!, и девушка упала передо мной на колени:

— ПалПалыч, миленький! Простите меня! Пожалуйста! Пожалейте! Я больше так не буду!

Помнится, ползала тут уже одна: белобрысая практиканточка явилась на службу вульгарно накрашенной, я и вызвал её «на ковёр». Правда, та умнее оказалась: упав на колени, практиканточка тут же вцепилась мне руками в ягодицы и уткнулась личиком в пах, а поняв, что я не против, ловко вытащила наружу мой член и вкусно отсосала. Правда, на работу я её всё равно не взял: костлявая и сисек нихера никаких.

Что ж, значит, этой придётся объяснить.

Я вздохнул:

— Даже не знаю...

Сисястик глядела на меня с мольбой и шмыгала носом. Я отклонился назад и выдвинул заветный ящик стола. Пару секунд задумчиво выбирал из приспособлений, разложенных на багровом бархате, потом решил сегодня обойтись без изысков и вынул оттуда простые наручники, кожаную плётку-семихвосткуи и тонкий длинный стек с кожаной лопаточкой на конце. Расширившимися, отказывающимися что-либо понимать глазами Сисястик смотрела, как я раскладываю перед ней этот набор.

— Придётся тебя выпороть.

— Что?... — пролепетала она.

Итак, момент истины. Всё, что я делал до сих пор, можно было спустить на тормозах. Сейчас же я должен перейти черту, и будущее непредсказуемо, вплоть до уголовной ответственности.

Показалось ли мне, что под испугом в её глядящих на плётку глазах поплыл туман возбуждения?

Не дав себе засомневаться, я влепил Сисястику пощёчину.

Охнув, она села на пяточки и, прижав пылающую щечку к плечику, непонимающе уставилась на меня.

— Повтори, что я сказал.

— Что?...

Я ударил её по второй щеке. Сисястик зажмурилась:

— Я не поняла!

С рычанием я принялся хлестать девушку по щекам раскрытой ладонью, а она не могла прикрыться, ведь руки ее по-прежнему были стянуты за локти за спиной:

— Не поняла?!! Ты — дура? Отвечай, ты — дура?!

— Нет! — визжала она. Сквозь зажмуренные веки брызгали слёзы.

— Врёшь! — я продолжал лупить её по лицу. — Ты сама сказала, что не понимаешь! Значит, ты — дура! Отвечай, ты — дура?!

— Да! — визжала Сисястик.

— Полным ответом, тварь!

— Я — дура!

— Полная дура!

— Я — полная дура!

Схватив за волосы, я запрокинул ей голову и стал хлопать ладонью по шейке и нежным, прыгающим грудям:

— А что тогда ты, дура, в школе делаешь, а?! Какого хера припёрлась?!

— Работаю я тут, — рыдала Сисястик.

— Да кто ж тебя, дуру такую, на работу взял?!

— Вы!!!

— Врёшь, тварь! — я принялся шлёпать её по губам. — Начальнику врёшь! Не мог я дуру на работу взять! Ты проникла в школу обманом! Ты еще и обманщица! Отвечай, ты — обманщица?!

— Да! Я — обманщица, — плакала Сисястик.

Я выпрямился, стараясь отдышаться:

— Гнусная лгунья. Что и требовалось доказать.

Сисястик сидела на полу, согнувшись в три погибели, и ревела.

— Ладно, — примирительно сказал я. — Приведи себя в порядок.

Всхлипнув, девушка медленно встала на подламывающиеся ноги. Злобно хохотнув, я схватил её сзади за шею и швырнул на пол:

— Кто тебе, сука, с колен позволял вставать?! — заорал в удивлённое зарёванное лицо и снова принялся хлестать её по раскрасневшимся, безумно красивым щекам. — Кто позволял?! Ты прощения просишь? А хули тогда с колен встаёшь?! Не сметь!

— Я поняла! — кричала она.

Я выпрямился. Неловкими движениями, не поднимая на меня глаз, всё ещё всхлипывающая Сисястик натянула пиджак на плечи и запахнула полы.

— Ах ты потаскуха развратная, — с горечью сказал я и больно схватил девушку за растрёпанные волосы. — Что ты делаешь, блядь такая?

— В порядок себя привожу, — взвизгнула она. — Вы же сами велели!

— В порядок?! А иди-ка сюда!

За волосы я подволок её к зеркалу и ткнул, коленопреклонённую, лицом в стекло:

— Кого ты видишь?

— Не знаю, — вновь заплакала Сисястик.

Я влепил ей профилактический подзатыльник:

— Конечно, не знаешь. Ты же дура, мы уже определились. Только вот и я не знаю, кого я вижу! Судя по пиджаку — училку... А судя по раскраске, — я сдавил пальцами её щёки, заставив выпятить в зеркало губки, — судя по сиськам полуголым, — я сунул руки в вырез пиджачка, вновь распахивая его, и, сжав сиськи с двух сторон, явил их, набухшие, зеркалу, — судя по длине юбчонки, — я задрал её, обнажив прозрачные стринги, под которым совершенно отчётливо не было ни волоска, зато прекрасно виднелся верхний край половой щели, — по чулкам твоим блядским судя, — трясущимися руками огладил кружево, — ты не училка, а шалава. Вот и приведи свой внешний вид в соответствие!

— Я не шала-ава! — заплакала Сисястик.

— Опять врёшь?! — взревел я и отвесил ей оплеуху. — Все знают, что ты — шалава! Девка с такими сиськами, — я принялся шлёпать их, выпирающие из лифчика, — не может не быть шалавой! Ученикам сиськи за пятёрки показывала?

— Не-ет! — плакала Сисястик. — Сочиняют они всё!

— Показывала! А Пикачулину вообще между сисек дала!

— Не давала!

— Опять ...

врёшь, лгунья! — я схватил со стола плётку и начал хлестать её по грудям — страшно, но не больно, слишком уж они были запакованы в ткань. — Грязная лгунья! Он всей школе трусы твои показывал, которыми ты, проблядь, сперму с сисек вытирала!

— Украли у меня их! — кричала в отчаянии Сисястик. — Пикачулин и украл! А потом надрочил в них!

— Ах ты, клеветница! — задохнувшись от возмущения, я стал хлестать её по ягодицам, стараясь попасть снизу, по голым нежным складочкам. — Ты на чьего сына пасть разеваешь, пизда голодная? Вообще в системе образования работать не хочешь? Не мог он красть! И врать не мог! И пятерку получить не мог, потому что тупой! Только за взятку он мог начать учиться!

— Мне мамаша его позвонила! Мне мамаша его приказала пятерку поставить!

Я начал хлестать её по голеням и бёдрам с удвоенной силой:

— Ты что, вообще охуела?! Ты на кого клевещешь, сука?! Мозгами подумай!!! Лучше признайся, что давала ему! Признайся, давала?!

— Давала! — рыдала Сисястик.

Я хлестанул её плёткой по спине:

— Ах ты, шалава! Сиськи пацанам показывала!

— Показывала!

— Полным ответом, прошмандовка!

— Показывала пацанам сиськи!

— Сиськи свои большие, блядские!

— Мои большие блядские сиськи!

Я толкнул её личиком в пол. Жопа оказалась оттопыренной, задравшаяся юбочка обнажила едва прикрытую тесёмочкой расслабленную, точно в ожидании, анальную дырку. Прямо под ней прозрачная тёмная ткань раздавливала богатую губками мясистую пиздёнку. С упоением я принялся хлестать плёткой круглые ягодички, тут же вспухавшие багровыми следами:

— Значит ты кто?! Кто, я спрашиваю!

— Блядь, — рыдала в пол Сисястик.

— Неправильно! Ты — грязная блядь! Дешевая шалава! Повтори!

— Я дешёвая шалава и грязная блядь!

— Ну, вот и выяснили, — я прекратил порку и задумчиво посмотрел на прекрасную разалевшуюся от побоев попку, на просящуюся наружу пиздёшку. — А знаешь, кто хуже бляди?

— Нет, — прошептала Сисястик, тут же переставшая плакать, но не смеющая поменять положение.

— Хуже бляди только неумелая блядь, — наставительно сказал я. — Такая, как ты. Ну ничего, мы тебя поправим... Например, как положено бляди трусики носить?

Сисястик промолчала, но мне было не до неё. Присев на корточки, я принялся пальцем запихивать ткань трусиков ей в пизду и с изумлением обнаружил, что Сисястик мокрющая, как бутылка с маслом!

— Вот так! — я схватился за трусики и пилящим движением втёр их ей в промежность, так что мясистые малые губки выпали наружу по обе стороны ткани и затрепетали. — Вот так блядям трусики носить полагается! — Не удержавшись, я принялся ласкать пиздёшку пальцами, мять, растягивать. Сисястик постанывала, то ли от лёгкой боли, то ли от лёгкого наслаждения. Очень хотелось облизать и обсосать эту нежную плоть, но — нельзя, не в тему.

— Скидывай пиджак, — велел я, наигравшись.

Сисястик послушно выпрямилась и позволила пиджаку упасть на пол. Я присел позади, через её плечо глядя на наше общее отражение:

— Ну вот скажи мне, разве блядь имеет право на лифчик?

— Нет, Пал Палыч, — всхлипнула Сисястик и потупила глазки.

— Снять немедленно!

Жалостливо всхлипнув, девушка потянула вверх юбку, чтоб снять платье. Ах, ну да, иначе ей не справиться: там лямки всякие... Нет, так не пойдёт. Во-первых, долго, во-вторых, платье мне нравится.

— Отставить снимать платье! — заорал я и с оттяжечкой, больно шлёпнул ладонью по обнажившимся круглым ягодичкам, так, что они потом еще чуть-чуть подрагивали. — Кто разрешал снимать платье?!

Сисястик тихо вскрикнула и судорожно натянула юбчонку на место.

— Ладно, — смилостивился я, — лифчик можешь не снимать. Просто сиськи наружу вынь. Но платье оставить!

Всхлипывая, Сисястик расстегнула молнию на спине, залезла спереди под прозрачный гепюр, вытащила наружу нежные большие груди, свернула чашечки лифчика вдвое, и положила груди сверху, как в ладони. Я молча застегнул ей молнию.

— Волосы.

Она подняла руки и в два движения вытянула шпильки. Прическа распалась роскошным золотым хвостом — от затылка почти до попы.

— Ну вот, — удовлетворённо сказал я.

Мы оба, затаив дыхание, смотрели на её волнующее отражение: короткая юбочка, из под которой подрагивают темные складочки половых губ, нежный, припухший от шлепков ротик, раскрасневшиеся от пощечин щёки, влажные покорные глаза (левый чуть скрыт падающей волной золотой чёлки), и даже потеки туши на щеках легли, словно от руки визажиста: будто длинные тени ресниц, не уродующие, но придающие по-детски припухшему лицу флёр беззащитности, — и конечно же феноменальные, огромные груди, трогательно белые, растягивающие прозрачную ткань, круглые, приподнятые сложенными чашечками и стиснутые лямками бюстгальтера, они призывно смотрели прямо в зеркало крупными сосками, окруженными очень большими розовыми ореолами.

— Как тебя угораздило родиться с такими ореолами? — светски спросил я, чуть не захлёбываясь слюной, и легонько шлёпнул ее по соскам. — Это же отвратительно. Они же размером с кофейное блюдце. Фу, как вульгарно!

— Простите, ПалПалыч, — Сисястик потупила глазки. — Если позволите, я прикрою их ладошками, чтоб не портить вам вид на мои грудки...

— Я тебе прикрою! Это так вульгарно, что даже волнует. А если мне станет неприятно, я просто ещё раз тебя ударю. Теперь видишь, как должна выглядеть блядь?

— Вижу.

— Красиво?

— Да...

Я влепил ей подзатыльник:

— Нихера это не красиво! Это вульгарно! Пошло! И возбуждает низменные желания! Поняла?!

— Поняла!

— Расскажи, какая ты!

— Я пошлая, вульгарная, возбуждающая низменные желания.

— Молодец, — я сунул руку спереди ей между ног, немного потрепал половые губки, потом крепко ухватил за них и потянул. — А теперь ползи за мной. И неси это!

Я вложил ей в рот плётку. Так мы пошли к столу — я пятился на корточках, подтягивая Сисястика за собой за пизду, и она, на коленях, сжимая зубами плётку и преданно глядя мне в глаза. У стола я отпустил её, поднялся на ноги, взял наручники и сковал ей руки за спиной. Сисястик не сопротивлялась. Забрав изо рта плётку, я сел на краешек стола, широко разведя ноги, и велел:

— Ближе ползи.

Сисястик подползла.

— Еще ближе.

Сисястик подползла, настороженно глядя на мою ширинку, что оказалась в десятке сантиметров от её лица.

— Плечи расправь.

Она расправила, ещё больше выпятив груди. Теперь они касались моих бёдер и, двигая ногами, я мог сжимать и отпускать их.

— Ну, рассказывай про свои блядские дела.

— Что?... — она распахнула непонимающие глазищи, и я с наслаждением влепил ей пощёчину, швырнувшую ее на пятки.

— Выпрямись. Плечи расправь. Рассказывай.

Сисястик, всхлипывая и шмыгая носом, начала:

— Я проститутка и веду блядскую жизнь...

Чуть отодвинувшись, я больно сдавил коленями её буфера:

— Отставить пиздострадания! Рассказывай, как пацанам за оценки сиськи показывала!

Она вскинула на меня испуганные глаза:

— Но я не...

Рукой было не дотянуться, поэтому я схватил стек и, в последний миг сдержав руку, ударил её по щеке.

— Ты уже созналась! Подробности хочу!

— Да, ПалПалыч! — Сисястик ни то спряталась от стека, ни то поклонилась.

— Выпрямись!

Она выпрямилась и, глядя на меня полными слёз глазками, заговорила:

— Я показывала десятиклассникам грудь за оценки...

Я ударил ее стеком по другой щеке:

— Груди у приличных жён, а у блядей — сиськи! Привыкай к терминологии!

— Сиськи! — покорно согласилась Сисястик. — Я показывала ребятам за оценки свои большие сиськи. Только двоишникам, потому что люблю хулиганов. В первой четверти за четверки я разрешала им полапать сиськи через одежду, а за пятерку расстегивала блузку и показывала их в лифчике. Три минуты ребята могли ...

смотреть на мои круглые белые сиськи. Они уже знают наизусть всё моё бельё, и белое, и черное, и красное. Оно все очень ажурное и прозрачное, так что соски просвечивают, и им это очень нравилось. Но больше всего мальчишки любили плотные лифчики, потому что они поднимают груди...

Я ударил её стеком.

— Простите! Сиськи! Они поднимают сиськи и собирают их в кучу, а мои ореолы вы сами видели, они такие большие...

Я замахнулся.

— Безобразно большие, — поправилась Сисястик, — вулгарно большие! В плотных лифчиках-пушапах они почти до середины оказываются обнажёнными. Ребята просто слюнями истекали, глядя, на розовые полукружья моих ореолов. Во второй четверти мальчишки заскучали, успеваемость понизилась, и я подняла планку: за четвёрки я разрешила лапать меня в лифчике, а за пятерку раздевалась топлесс. Целых три минуты они могли смотреть, как я с голыми сиськами проверяю их тетрадки. От движений моих рук сиськи нежно колыхались, и мальчикам это очень нравилось. В этой четверти я еще подняла планку: за четверку я топлесс проверяю тетрадки, а за пятёрку разрешаю минуту мацать мои гру... Сиськи! Лапать и мять мои сиськи! Но ребята, смотрю, снова начинают скучать. Сначала им засчастливку было просто меня по бархатной коже дрожащими ручонками погладить, а теперь уже мнут изо всех сил и за соски дёргают.

Сисястик замолчала, скромно потупив глазки. В моих штанах бушевала революция. Я сам не заметил, как пододвинулся ближе и начал мять подставленные мне груди и теребить сосочки. Я судорожно дышал и постоянно облизывал губы. Поняв, что она закончила, я хрипло спросил:

— А что ты придумала для последней четверти?

Не поднимая глаз и алея щеками, словно от стыда, она произнесла:

— За четвёрку я разрешу им не только мять мне сиськи, но и целовать их. А за пятёрку... За пятерку я разрешу им дрочить, глядя на меня голую. Боюсь, правда, что привыкнут они к концу года. Тогда перед контрольными придётся стимульнуть их — начну себя демонстрировать, оглаживать, сиськами трясти, стонать при этом, пальчик посасывать... Придумаю что-нибудь. Я же — блядь.

Поняв, что стремительно теряю авторитет, лаская её грудь, я сильно сдавил через ткань соски, заставив девушку вскрикнуть от неожиданной острой боли:

— Ты не просто блядь! Ты распутная шалава и мокрощёлка!

— Да, ПалПалыч! Я — мокрощёлка! — вскрикнула Сисястик. — Я — распутная шалава!

Я снова хлестанул её по щеке — раз, другой, третий:

— Какой я тебе ПалПалыч?! Что за панибратство! А ну-ка, зови полным именем!

— Да, Павел Павлович! Простите меня, Павел Павлович!

Ещё раз больно крутнув Сисястику соски, я приказал:

— Дальше рассказывай. Как Пикачулину в сиськи дала.

— Дала, — покорно кивнула она. — Он за посмотреть учиться не соглашался. Пришлось стимулировать...

— Вон оно как! Но я слышал кое-что по-интереснее. Загордившись успеваемостью своих пацанов, ты с Шапошниковой поспорила, что и её Пикачулина учиться заставишь. И что он за одну четверть станет отличником.

— Это правда. И ведь сделала! Экспресс-метод: я ему сразу сиськи показала, погладила их, поулыбалась, слюнку на сосок пустила, а потом спрятала в лифчик и сказала, что если он за четверть пять получит, я ему их трахнуть позволю.

— И на что спорили?

— На штуку...

Я протянул руку, взял ее за пухлую нижнюю губу, ощутив пальцами приятное тепло и влажность внутренней поверхности, и потянул к себе. Перехватил за шикарный хвост, заломил голову, звонко шлёпнул по губам:

— Опять директору врёшь? Я слышал, что на мужика вы спорили.

— Так я и говорю, — зашептала она, таращась на меня задранной головой, — на штуку ее мужика мы спорили.

Еще раз дёрнув, я отпустил волосы. Сисястик сразу поднялась на коленях и развела плечи.

— Мы договорились, что он меня трахнет...

— Куда?

— Ну, это, — Сисястик почему-то смутилась, — в вульвочку.

— Что ты сказала?! — взревел я и бросился на неё, схватил снизу за лицо, вдавив пальцами щеки, и принялся хлестать ладонью куда придётся: по глазам, щекам, губам. — У кого это «вульвочка»? Ты что, свою грязную, оттраханную дыру «вульвочкой» называешь?! Ты что, жена благонравная?! Опять забыла кто ты?!

— Я — блядь, — завизжала Сисястик, зажмурившись. — У меня не вульвочка! Грязная, оттраханная дыра у меня! Муж Шапошниковой должен был меня в грязную дыру трахать!

Толчком в лицо я опрокинул девушку на спину, прыгнул сверху, усевшись жопой на ее огромные упругие груди, как на экзотическую подушку, и заёрзал, ловя ощущения, а сам тем временем, сунув пальцы ей во влажный теплый рот, катал голову подвывавшей Сисястика туда-сюда по полу — не больно, но обидно, — и орал, брызгая слюнями:

— Ты что себе позволяешь?! Как ты выражаешься?! В моем кабинете! При директоре! Ах ты, защеканка сисястая! Ах ты, хуесоска портовая! Не сметь такие слова при мне говорить! Ну?! Отвечай, куда он должен был тебя выебать?!

Отпустив ее рот, я занес руку для пощечины и ждал ответа.

— Я не знаю, — сотрясаясь в рыданиях стонала Сисястик, — я же дура! Что у блядей бывает?... Я не знаю.

Легонько шлёпнув красавицу по щеке, я поднялся, отряхнул брюки, занял своё место и сказал:

— Да просто пизда у вас. Хочешь нежно, пусть будет пиздёшка. Ползи к ноге.

Все еще всхлипывая, Сисястик поднялась на колени и, склонив голову, вновь вползла мне между ног, почти ткнувшись лбом в мою натянутую вздыбленным членом ширинку.

— Спину выпрямить, плечи расправить! Теперь рассказывай.

— Мы поспорили на её мужа, — шмыгая носом, с придыханием заговорила Сисястик. — Но она не согласилась, чтоб он меня ебал, — испуганно взглянула на меня и торопливо пояснила, — в пиздёшку. Только отсосать разрешила. На самом деле, так даже лучше. Я стеснительная блядь, у меня пизда сильно мясистая, я её стесняюсь. Так что сосать я больше люблю. Но Шапошниковой я об этом не сказала, начала торговаться. Вот и решили мы, что пока я сосать её мужу буду, она мне пизду вылижет.

— Ну и как? — с интересом спросил я.

— Не знаю еще, — Сисястик вдруг лукаво улыбнулась и кокетливо склонила голову на бок. — Я в воскресенье за выигрышем поеду. Пятерку-то Пикачулин только вчера получил.

— А чего это ты так на меня смотришь? — закипая, начал я. — Тебе кто вообще разрешал без спросу глаза на меня поднимать, блядища? На хуй мой смотри! Представляй, как он там, в штанах выглядит. Если заслужишь, покажу тебе его живьём.

Сисястик послушно перевела взгляд на мою шевелящуюся ширинку и заговорила, рассказывая как бы ей:

— В общем, я Пикачулина сиськами подразнила, и вчера, после уроков, пришлось выполнять обещание. Я запустила его в класс и двери заперла...

— Как ты могла-то? — лениво поинтересовался я. — Он же страшненький. Мелкий, щуплый, носатый, уши локаторами, сам рыжий, глаза раскосые, да и в прыщах весь.

— Да, Павел Павлович, противно конечно, но очень уж хотелось Шапошниковой доказать, что я педагог лучше, чем она. Да и мужу еёному отсосать — бонус очень аппетитный. Вот и терпела. Зашёл этот припиздыш, сопит, из-под чёлки сальной на меня зыркает то одним глазом, то другим. Я на стол перед ним опёрлась, улыбнулась цинично, по-блядски, свеженакрашенными вишнёвыми губами, блестящми дорогим блеском, потом медленно узкую юбку задрала и ноги длинные вытянула. Он смотрит на них, глаз оторвать не может, и сглатывает, так что кадык острый вверх-вниз скачет. Тогда я, всё так же молча улыбаясь, стала пуговицы расстёгивать на блузке, а блузка на мне была белая, пышная, но почти прозрачная, мальчишки сквозь неё весь урок кружевной узор моего лифчика разглядывали. В общем, расстегиваю я пуговки ногтями со свежим алым маникюром, а сама медленно губы разомкнула, так, чтоб влажный кончик языка мелькнул и сказала: «Брюки снимай, мачо». А сама блузочку аккуратно так на спинку стула повесила, полуразвернувшись, чтоб солнце из окна выгодно мои формы обрисовало....

Он сразу брюки с себя содрал, а я тем временем лифчик расстегнула, наклонилась вперёд, позволяя ему на пол упасть. Сиськи мои, освободившись, повисли и закачались очень соблазнительно. Вот стою я, нагнувшись, сиськи голые болтаются, и глазам своим не верю: я-то всё это придумала, чтоб он перевозбудился и кончил, недонеся, но, похоже, перестаралась — нестояк у паренька. Ох и намаялась я с ним тогда. Уж и мурлыкала, и на колени перед ним вставала, сиськи мяла, ему их протягивала, шепча: «Давай же, выеби их, выеби мои большие белые сиськи», и лапать себя позволяла, и слюнявить — всё бестолку. Он плачет и злится одновременно, кричит на меня. И говорит вдруг: «Тогда, Виктория Степановна, пизду покажите!» Я ему: «Хуюшки, не было такого уговора!» А он, расплакавшись: «Тогда я всё маме расскажу!» Делать нечего, закатала я юбку, стянула трусики, на парту села и ноги развела. Он аж затрясся весь, мне между ног уставился, чуть носом не уткнулся. Смотрю, пошёл процесс — хуишко наливаться стал. Он его надрачивает, но как-то вяло всё равно. Тогда я себя ласкать начала: клитор из складочек выправила, потрепала немного, губки половые наружу вытянула, поболтала ими, растянула в стороны, вход в пизду показала, палец в себя засунула, потом — два. Смотрю, у него встал почти. Но не совсем. Делать нечего, вздохнула я, иди, говорю, своей ручкой тебе подрочу. Он подошёл, робкий такой, член вяленький мне в ладошку вложил, а сам за сиськи схватился руками, рожу свою прыщавую в них зарыл и давай слюнявить, ушами лопоухими по соскам бить. Я думаю: «Блин, он же меня сейчас там гноем из прыщей пачкает!» И поняла, что мы, как «Красавица и чудовище», только чудовище в мультике аристократичным был, а мой — гоблин какой-то оказался. Но вместо омерзения вдруг такое возбуждение испытала, аж по бедрам потекло! Он мне сиськи мнёт и нализывает, а я одной рукой пизду себе натираю, а другой — член ему наяриваю, да так жарко, что встал, как у танка, за полминуты. Посадила я гоблина своего на стол, сама на колени перед ним встала, грудями обслюнавленными член обняла и стала двигаться вверх-вниз, сначала синхронно, потом сиськами в разнобой, а сама постанываю, даже стыдно. Пикачулин кончил за минуту, все титьки мне улил. Он-то кончил, а я только распалилась, пиздец какой-то! Ну, в возбуждении, и вытерла сиськи своими трусиками, и кинула, с дуру, ему «на память». Я же перед всем этим позором бутылку шампанского в себя влила, чтоб не стесняться... — Сисястик горько вздохнула. — В общем, домой я, переоделась в платьице это блядское, и — к подружке, на день рожденья, в клуб.

С полминуты мы молчали: она, нежно глядя на мою ширинку, и я, возбуждённый донельзя, смакующий свою следующую фантазию.

— Ах ты, соска злоебучая, — тихо начал я. — Ты что же такое тут наговорила, пизда ты хотючая? Почему в глаза не смотришь?! Скрываешь что-то?!

— Вы не велели, — вздрогнула Сисястик, не поднимая глаз. Молодец, не попалась.

— Да какие тут уже игры?! Ты понимаешь, что мне рассказала?!! Это же статья!

Она испуганно воззрилась на меня, залепетала:

— Но я же... проникновения же не было...

— Какое, нахрен, проникновение?! Это называется совращение малолетних! Они же у тебя десятый класс! Им пятнадцать-шестнадцать лет!

Глаза девушки вновь наполнились слезами, не смея встать с колен или отползти, она села на пятки, убегая пощёчины, и заныла:

— Не давала я... вы же сами меня заставили все это придумать!

— Хватит врать! Ух, как ты должна постараться, чтоб я прямо сейчас в полицию не позвонил!

— Павел Павлович, миленький, — Сисястик опять ревела и ползла ко мне на коленях; она бы руки заламывала, да руки по-прежнему были скованы за спиной. — Делайте, что хотите! Не надо меня пугать!

Она вдруг ткнулась лицом мне в ширинку и поцеловала там, потом подняла преданные заплаканные глазоньки. Я взял её снизу за лицо и потянул к своему лицу. Она послушно подалась. Наши лица приближались. Она все так же смотрела мне в глаза умоляющим взглядом. Когда остались считанные сантиметры, Сисястик приоткрыла губы и потянула их для поцелуя. Я остановил её лицо и прошептал:

— Кто тебе разрешал поднимать на меня глаза, шалава?

И собрав на язык заранее подготовленную слюну, смачно плюнул девушке в лицо. Несколько секунд с любовью разглядывал её изумленное красивое лицо с расползшейся по щеке кляксой слюны. Слюна струйкой стекала к уголку её губ и пробиралась в ротик. На ресницах сверкал бисер капелек. Насладившись, брезгливо зашипел:

— Ты что себе позволяешь? Как ты смеешь показывать мне свою захарканную рожу?! Быстро утрись! — и и пятернёй в лицо швырнул Сисястика от себя.

Девушка упала на спину, шустро перевернулась и, всхлипывая, начала тереться лицом о свой же, валявшийся на полу, пиджак. Руки её оставались скованы за спиной, зад призывно оттопырен. Я с наслаждением поднялся и взялся за стек:

— А я пока начну наказание.

И хлестнул её по вкусной, круглой жопке. Много сильнее, чем в первый раз, следы от которого уже успели сойти.

— Думала, я не услышал, как ты в своем рассказе один раз сиськи грудями назвала?

И вновь шлёпнул её, придержав лопаточку на вздрагивающей полужопице. И ещё раз.

— Думала, я забыл, что запрещал тебе глаза на меня поднимать?

И обрушил на круглую жопу целый шквал ударов, с оттяжечкой, оставлявших багровеющие кровоподтеки. С особенным удовольствием прицельно лупил по набухшей пиздёшке. Сисястик тонко выла, уткнувшись в пиджак.

— Поворачивайся на спину, преступница! — орал я, продолжая осыпать ударами её спину, жопку, нежные бёдра. — Сиськами нагрешила, пусть сиськи и отвечают!

Она мигом перекатилась на спину.

— Руки выправи, — тяжело дыша, велел я. — Сиськи поднимешь и держать будешь.

Задрав ноги выше головы, она ловко вывернула руки из-за спины вперёд, послушно взяла ими свои огромные круглые груди подняла их, нежныё, с огромными беззащитными ореолами, навстречу стеку. Темно-коричневая ткань натянулась так, что на высоте куполов стала белой. Сквозь неё были отчетливо видны и сосудистая сеть под тонкой нежной кожей груди, и пупырышки по окружности розовых ореолов. Судорожно сглатывая, будто и не мял только что собственными руками эти волшебные титьки, не крутил эти торчащие соски, я наклонился и осторожно, любовно похлопал лопаточкой стека сначала один сосочек, потом другой. Шлёпнул посильнее, придавив лопаточку, пока не сошла желеподобная дрожь, шлёпнул ещё раз, распаляясь, легонько пощёлкал взад-вперёд тонким прутом стека по вздыбленным сосочкам... Сисястик тихонечко постанывала. И тогда я начал лупить стеком по сиськам слева направо и справа налево, заставляя их болтаться в стороны, а её — вопить. Но рук Сисястик не опусакал, всё так же подставляла груди под удары, и я постепенно приходил в неистовство. Увидев, как натянулась между грудями ткань, я ловко начал шлёпать по их внутренним поверхностям и чуть вскользь, и через пару особенно громогласных шлепков ткань расползлась, обнажив белую кожу. Я начал хлестать в разрез, чтоб порвать ещё больше, но Сисястик вдруг бросила сиськи, схватила дыру и одним движением разорвала весь лиф платья, вывалив наружу ослепительно белые, вздрагивающие буфера.

— Ах ты, блядь такая! — завопил я. — Почему мешаешь?! — и стал хлестать груди. Голые, они много послушнее тряслись под ударами, тянулись следом за скользящим в оттяжечке стеком, наливались красными полосами. Сисястик, крича и стеная, тем не менее схватила титьки снова, собрала в кучу и подняла. Я почти любил её в этот момент.

Хрипло дыша, я рванулся к столу, схватил нож для бумаги и стал кромсать им остатки прозрачного верха, вспорол рукава, бархатный ошейник, располосовал оставшееся. Платье лохмотьями повисло на талии, прямо над задравшейся микроюбочкой, из-под которой к раскрытой, мокрой пиздёнке тянулись собранные в тесёмочку трусики. В неистовстве я кое-где поцарапал нежную кожу, сейчас заплакавшую алыми каплями. Кровь неторопливо ...

кралась по коже рук, шейки и грудям. Сисястик, тяжело дыша, смотрела на меня туманными от похоти глазами.

— Иди сюда, — хриплым шепотом позвал я, отходя к столу.

Сисястик тяжело поднялась на четвереньки, чуть постояла, набираясь сил, от чего налитые груди её волнительно покачивались, словно разглядывая пол сосочками, потом выпрямилась и, держа скованные руки перед собой, так чтобы сблизить локтями своё богатство, на коленях поползла к столу. По губам её блуждала ошалевшая полуулыбка, глаза смотрели мне в грудь. Девушка послушно устроилась у моих ног и спросила:

— Куда мне смотреть, Павел Павлович?

— В глаза мне. И не смей опускать взгляда.

Сисястик послушно подняла лучистые лисьи глаза, все в размазанной туши. Я соскользнул на корточки, так что волшебные груди оказались прямо напротив меня. С минуту я заворожено наблюдал их движения при дыхании девушки — как на вдохе сосочки приподнимаются, готовые посмотреть мне в глаза, и опускаются при выдохе, будто не посмев это сделать. Я смотрел, как иссякают текущие полукружьями грудей струйки крови. Почему-то они текли только по коже, не касаясь ореолов и сосков. Я нежно взял правую грудь Сисястика и приподнял на ладони, направив сосок себе в лицо. Подняв стек, направил его и мелко затряс,