Венера в униформе. Глава 3: Сюрприз, сюрприз

Сказать, что я был «просто напуган» или «слегка растерян», значит просто испортить воздух абсолютно не отражающей ситуацию наглой ложью. Представьте на секунду, что вы приходите домой после тяжёлого рабочего дня, жена еще не вернулась, и вы, похрюкивая от похоти, предвкушаете возможность позабавиться. Предположим также, что вы — человек, которому обычные способы релаксации уже не способны помочь, и вы, чтобы расслабиться, надеваете её кружевную комбинацию, облизываясь и жмурясь от удовольствия, когда бюстгальтер охватывает по-женски чувствительную грудь, а узкие трусики пеленают дрожащий от возбуждения член. Вы хотите, чтобы сочащаяся из пениса смазка тщательно пропитала материю. Это необходимо, чтобы усилить осознание своей мерзости, которое делает удовольствие несравненно острее, и подтёки собственных выделений на нижнем белье женщины, от которой у вас двое ненавидящих вас детей и невыплаченный кредит за загородный домик у озера, делают это ощущение максимально аутентичным. Вы направляетесь в туалет, где мастурбируете, отдаваясь в плен самых смелых фантазий, засунув трусики вашей благоверной супруги, щедро смоченные Водой Жизни, в свой, исходящий слюной вожделения рот. И вот, в тот самый момент, когда жгучая волна возбуждения готова схлынуть в мраморное днище белоснежного биде, над которым вы склонились, представляя, как самозабвенно подмахиваете своему боссу, которому в тайне давно мечтаете признаться в любви, пока тот яростно вбивает свой стальной стержень в ваш покорно подставленный зад. Вдруг повсюду вокруг вспыхивают мощные прожекторы, направленные на вас, и раздается трубное «та-да!», от которого всё ваше естество складывается в гармошку. Вы превращаетесь в таракана, мечтающего только о том, чтобы забиться в какую-нибудь дыру потемней. Мечтаете, чтобы этого никогда не было. Мечтаете быть примерным семьянином, ждущим жену после работы, сидя в мягком кресле с газетой, а не стоя в туалете с её трусами во рту. Но все эти грезы проносятся мимо, а высоко наверху в вертолете, рубящем лопастями упругий воздух, стоит ваша жена, наполовину высунувшись из его стального брюха и зажав в руке громкоговоритель. Рядом с ней вы замечаете еще и кучу репортеров, направивших на вас объективы совсем не беспристрастных камер. И ваша жена кричит вам «извращенец!». И её голос, многократно усиленный, становится голосом разгневанной богини. Она кричит вам, пойманному в круге многоваттного света прожекторов «я всегда это знала!». «Глядите на моего муженька, добрые жители города. Глядите на это грязное, похотливое животное и смотрите, чтобы в вашем супруге не проснулся подобный зверь. Ведь он без сомнения дремлет в каждом мужчине. В каждом порочном самце. Он ждет только удобного случая, чтобы прорваться сквозь тонкий слой напускной порядочности, которым тысячелетия цивилизации и воспитания покрыли его потное волосатое тело». Что ж, вы становитесь гвоздем программы на каком-нибудь феминистически настроенном канале, где современные амазонки хохочут вовсю над слабостью тщедушных мужичков и, если повезет, вас будут обмусоливать в эфире не больше месяца, а потом — развод и пинок под зад, отправляющий вас на обочину жизни, собирать пустые бутылки и вытирать задницу пакетами из «Макдональдса». Но это если повезет. А так можно навсегда заделаться домашним вылизывателем каблучков. Жены и многомиллионной армии её подруг, которым вас без сомнения будут сдавать в пользование. И вы кончине раздавленным чьей-нибудь туфелькой тараканом. Ах да, и не надейтесь даже на имитацию жалости от ваших отпрысков. За такой позор, в лучшем случае, вас будут пользовать вместо туалета во время несварения желудка. И самое ужасное, что чёртов кредит придётся выплачивать в одиночку! Со мной было, примерно то же самое. Я — на кровати сестры, онанирую, одевшись в женскую униформу, да к тому же трахаю себя в попку средним пальцем, закусив шелковый галстук на манер кляпа. Безгранично растерянный и неспособный придумать хотя бы мало-мальски убедительное оправдание тому, без сомнения требующему совершеннейшей интимности занятию, за которым меня так неожиданно застали. Что, мол, я занимаюсь вовсе не грязным рукоблудием, удовлетворяя собственные фетишистские фантазии, а, скажем попросту, разнашиваю новенький костюмчик сестры, чтобы ей, любимой, нигде не давило. Так я её люблю. Почему же я тогда схватился за член так, будто он у меня сейчас отвалится? Ну, так я наоборот сжимаю его изо всех сил желая задушить то порочное желание, которое так свойственно всей жалкой мужской породе, заставляющее змею выползать из норы и жалить пречистых дочерей Евы. И действую исключительно из самых благих побуждений, не желая, чтобы ужасающая эрекция навевала безнравственные фантазии и омрачила бы достойное занятие любящего брата, желающего сестре только лучшего. А-то, как бы не случилось так, что старательно отутюженные складочки залило бы липкой и дурно пахнущей жижей. Потому то и пытаюсь перекрыть воздух и вернуть свой отросток в подобающее ему состояние, когда дело касается помощи родному человеку. Превратить обратно в маленькую безвредную висюльку то бишь. Почему у меня тогда палец в засунут в задницу? Ох... Ну и что из всего этого разнообразнейшего бреда я должен был озвучить после того, как моя сестренка, так некстати материализовавшаяся в дверном проеме, теперь стояла и сверлила меня глазами, выжидающе напоминая, что неплохо, знаете — ли, было бы и объясниться. Но я не в силах не то что рта раскрыть, но даже рук отнять от тех мест, куда их поместил. Так и лежу, раскорячив ноги и держась за пенис. А Эрика всё стояла, молча растянув губы в улыбке, которая, однако, не давала даже малейшего намёка на то, что через пару секунд она скажет что все, мол, в порядке мой маленький братец, у всех свои тараканы в голове, но я люблю тебя несмотря ни на что. И мы бы обнялись, утопая в родственных чувствах и даже чуть-чуть прослезившись, она бы, так и быть, разрешила мне, пусть не часто, но всё-таки раз от разу «использовать» её новенькую униформу. Ничего этого она не сказала, а еще долго буравила меня взглядом, и, лишь когда молчание стало попросту невыносимым, произнесла, слегка кивнув своей прекрасной и скорой на изощренные выдумки головкой: — Так я и знала. В её голосе я услышал столько презрения к своей падшей натуре, что если бы слова имели хоть какой-то вес, я был бы мигом раздавлен под грузом подобного замечания. Что же ты могла знать, сестренка? О тех страстях, которые раздирали мою душу и толкали на подобные сатисфакции, грозя разрастись от неудовлетворения, приняв ещё более чудовищные формы. Что ты могла знать об этом? Ты безупречная белокурая бестия, всегда и во всём первая, какие порочные желания бередят твою душу? Знаете, лучше бы это осталось для меня загадкой. — Черт возьми, — усмехается моя разоблачительница, — у такого грязного маленького ничтожества просто обязаны были быть маленькие грязные мыслишки, которые ты только и мечтал воплотить в жизнь! И вуаля! Ты лежишь здесь, у меня в комнате, на моей кровати, и дрочишь свой вонючий отросток в моей новой униформе! Я, конечно, могла многое подумать на твой счёт, но до такого убожества никогда бы не опустилась. Эрика, оттолкнувшись спиной от стены, направляется ко мне. Я вздрагиваю и (наконец-то, дурак нерешительный!) начинаю совершать судорожные попытки принять мало-мальски более пристойное положение тела в пространстве, однако меня тут же останавливает гневный окрик. — Не смей — кричит моя сестрёнка, будто надзирательница в концлагере на тех фильмах, что нам показывали в коллежде, — оставь свои грязные руки там, где и были, иначе я засуну тебе их по локоть в задницу! Я немедленно повинуюсь, сам не понимая, откуда взялась подобная покорность в ситуации требующей вообще-то, совсем иного поведения. Всё-таки поймите меня правильно, фантазировать о власти женщины над тобой это одно, а выполнять приказ своей старшей сестры на самом деле, это совсем другое. Мне бы сорваться с места, на ходу сорвать с себя злополучную одежду и закрыться в своей ...

В комнате. И пусть потом Эрика доказывает матери, что произошедшее не её собственная выдумка, чтобы насолить брату. Тем не менее, зная крутой нрав Эрики и её физическую силу, я предпочёл не ослушиваться приказа и немедленно опустить правую руку на опавший от страха член, который полностью скрылся в кулаке, будто страшась собственного убожества, а средний палец левой руки затолкнуть поглубже в дырочку заднего прохода. Эрика возвышается надо мной, как всевластная богиня, застегнутая на все пуговицы своего высокомерия. Она — мой ангел мщения, спустившийся с небес покарать зарвавшегося грешника, посмевшего осквернить своим телом её гнездышко. Лилейные крылья превратились в белоснежную блузку, слепящую меня неземной чистотой. На её лебединой шейке чудесный бантик, стягивающий застегнутый на последнюю пуговку воротничок. Складочки юбки, как всегда безупречно выгляженной, и белые гольфы, облегающие точеные икры сводят меня с ума. Мой рот мгновенно заполняется слюной. Я не могу отвести взгляда от строгости линий. Я не могу понять, как обычная одежда может оказывать на меня столь сильное воздействие, лишая сил и заставляя подгибаться колени. Но в том то и дело, что на Эрике всё смотрится восхитительно. Она придает вещам какую-то адскую притягательность, наполняя по сути просто хорошо скроенные куски материи дьявольским очарованием. Кажется, одень она рваную робу и все бы восприняли это за новый тренд. Каждая складочка на блузке была будто выведена художником для шедевра всей его жизни, а не появлялась просто так, от любого движения изящной ручки. Мне стало как-то безразлично, что я лежу в её униформе с пальцем в заднице, лишь бы рассматривать её побольше. И, похоже, Эрика тоже была не прочь наслаждаться зрелищем моего убожества, потому что несколько минут мы провели в молчании, каждый любуясь другим. И кто знает, какие мысли пронеслись в наших головах за это время! Но, в конце концов, моя сестра во второй раз нарушает молчание: — Ай-яй-яй, как непорядочно брать без разрешения чужие вещи! — качает она белокурой головкой, — Тем более вещи своей старшей сестры! Как непорядочно! — продолжает издеваться она, — А уж онанировать в них! Это просто возмутительно! Плохой, плохой мальчик! Совсем отбился от рук. К счастью для тебя, милый мой братец, так вышло, что я прекрасно знаю, что нужно делать с плохими мальчиками. Их надо как следует наказывать. Подумать только, онанировать в моей новой униформе! Да ты хоть представляешь, сколько я промучилась в салоне этой старой перчницы фрау Остерманн, пока мне её пригнали? Всё её проклятый перфекционизм! Чертова мразматичка часами тыкала в меня своими дурными булавками! На мне живого места не осталось! А всё для того, чтобы форма была как вторая кожа. Эрика просамкала последнюю фразу, пародируя шепелявость престарелой портнихи. В другом месте и в другой ситуации я бы даже нашел это забавным. Сейчас же, мое лицо было каменным. — Да я бы и первую с радостью отдала, только бы поскорее смыться из её костлявых пальцев. А теперь оказывается, что я страдала напрасно! И что прикажешь сказать маме? Ой, мамочка, прости, конечно, форма просто великолепна, выше всяких похвал, да-да, мы же не какие-нибудь второсортные плебеи, чтобы одеваться в магазинах ширпотреба, угу-угу, точно, сидит как влитая, у фрау Остерманн руки ведь золотые, как ты и говоришь, святая правда. Но, я её всё равно не надену. Почему? Нууу, наверное, потому, что мой маленький братец оказался, как бы это помягче сказать, двинутым на фетишизме извращенцем, и ох, прости-прости, не могу даже и сказать, что он там в ней вытворял. Боюсь, как бы тебе дурно не стало. Твой ведь сыночек. Да уж, представь каким ударом для мамы станет такая новость. — Эрика, я... — предпринимаю я робкую попытку объясниться. Как бы нелепо это не выглядело в моем положении, это всё же лучше, чем молча краснеть под её испепеляющим взглядом.

— Заткнись! — резко перебивает меня Эрика, — если я захочу услышать что-нибудь из твоего отвратительного рта, я ПРИКАЖУ тебе его открыть. Ты все понял? Я ошеломлен таким явно доминантным обращением, но нашел в себе силы кивнуть.

— Вот и отлично, — удовлетворенно хлопает в ладоши моя нежеланная повелительница, — что , предчувствие мне подсказывает, что нам с тобой предстоит провести веселенькое время вместе. Но прежде, чем я начну с тобой развлекаться, позволь мне отлучиться ненадолго и приготовить все необходимое для нашей маленькой экзекуции. Так что, мой маленький развратный братишка, ты пока полежи здесь, посмакуй, как сладко обтягивает тебя униформа и помечтай какую-нибудь из своих грязных мыслешек. Уверена у тебя их полно, так что не скучишься, а я вернусь через секунду. Эрика разворачивается тем самым способом, всегда вызывавшим в моем паху сладостную тяжесть, когда плиссированная юбочка, развеваясь, кружится вокруг её точеной талии, приподнимаясь так, что становится видна снежно-белая полоска кружевных трусиков. Знает же эта златовласая искусительница как возбудить своего брата-извращенца! Без видимых усилий она заставляет меня истекать соками желания и превращает в бурлящее спермой животное. Наверняка заметила, каким жадным взглядом я пожирал её задравшуюся в плис попку, когда она так же точно крутилась перед зеркалом. Меня обдувает прохладой и совершенно особым запахом, которым пахнут её трусики, и я таю в блаженной истоме, совершенно забыв о своем бедственном положении и грядущей расплате, а эта прекрасная соблазнительница уже, хохоча, несется к двери, по-детски подпрыгивая при каждом шаге. Сущая невинность, но этим-то как раз меня и не обмануть, слишком хорошо я знал изнанку этой ангельской обертки. Эрика, задержавшись у двери, поворачивается и, ослепительно улыбаясь, отчего у неё на щеках появляются чудесные ямочки, с напускной строгостью грозя мне изящным пальчиком, говорит: — И не шали тут без меня. Её удаляющийся смех отрезвляет меня знакомыми нотками зловещей решимости безжалостной садистки. Именно этот смех я слышал, когда лежал, завернутый в одеяло, будто младенец, под попками Эрики и её подруг. Я с трудом пытаюсь осмыслить во что вляпался, медленно всплывая из пучин гипнотического омута, куда меня загнало лицезрение совершенных форм моей сестры. Как она могла догадаться? Почему вернулась из школы раньше времени? Ведь все шло просто замечательно. Я и до этого ни разу не попадался на горячем. Ни мама, ни Эрика, ни за что не должны были догадаться, что я в тайне примеряю на себя их одежду. Я всегда тщательно приводил её в порядок, прежде чем повесить обратно, а на следующий день, если мама вдруг надевала жакет, в котором я онанировал, мое лицо оставалось подчеркнуто безразличным. А на Эрику, одетую в попользованные мной блузочки, я вообще старался не смотреть. Не хватало еще пустить слюни от похоти, глядя, как элегантно она поправляет манжеты. Зато внутри я вовсю ухмылялся, хвастаясь, какой я ловкий конспиратор. Это были мои маленькие победы над ними. Я топтался на их святынях, а они и не подозревали об этом. А вот что теперь-то делать? Бежать, пока она не вернулась? Запереться в комнате и ждать маму. Сбросить униформу и остаться голым, а когда она придёт залиться слезами и соврать, что это Эрика одела меня в свою новенькую форму и играла со мной в учительницу? Будет конечно до ужаса стыдно, но, по крайней мере, я буду защищен от побоев. А уж с унижением я как-нибудь справлюсь, не привыкать. И хотя мама не питала ко мне особой любви, все-таки, такого она Эрике не простила бы. Отшлепала бы её, так, что она неделю потом не смогла бы садиться на свою горящую попку! Мама это умеет, уж мне-то можете поверить, перед вами дипломированный специалист с многолетним опытом спускания штанишек и получения розг за малейшие провинности, верительные грамоты в виде лиловых полос на попе прилагаются. Так что почувствовать на нежной коже ягодиц жалящие удары ремня в сильной маминой руке, разящие безжалостно и точно, как молнии, я никому не пожелаю. Никому, кроме своей сестры, возомнившей себя вправе обращаться ...

 

со мной как с игрушкой, только потому, что моя слабость не позволяла мне дать ей отпор. Моё тело вдруг стало мне до жути тесным. Меня будто выстирали и бросили сушиться на палящем солнце Ужас ситуации многотонным прессом подминал меня под себя. И без того тугой воротничок блузки клещами сдавил горло, галстук превратился в висельную петлю, на которой я болтаюсь перед толпой немытых крестьян, клеймящих меня извращенцем и адским отродьем. Мне не хватает воздуха, в горле — раскалённые пески Сахары, язык, как потрескавшаяся глина, лишённая последней капельки влаги. Я чувствую вес каждой пуговки, пиджак стягивает меня как смирительная рубашка. Не нужно медлить, подбадривал я себя, нужно быстрее бежать прочь из этой мышеловки, пока злобная фурия не вернулась. Тогда с мыслями о побеге можно будет распрощаться. Стоит только рыпнуться, и Эрика играючи свалит меня с ног и завяжет моё трепыхающееся тело в какой-нибудь жутко болезненный узел. Моя собственная плоть становится для меня капканом, я хочу вырваться из её оков, получить способность проходить сквозь стены, и унестись далеко-далеко, забиться в самый темный уголок, и оставить обмякшую оболочку на милость Белокурой Истязательницы. От волнения я не заметил, как начал водить пальцем у себя в заднице, натягивая скользкие от слизи стенки кишечника, стараясь нащупать простату и хотя бы частично снять напряжение таким вот массажем. Но потом, слава богу, опомнился, отнял руки от интимных мест, в нарушение приказа госпожи, которой возомнила себя Эрика, поднялся с кровати и, стараясь не шуметь, на цыпочках стал пробираться к выходу. Я был уже у двери, когда в коридоре раздался цокот каблучков, от которого у меня затряслись поджилки и вся решимость и воля вернулись в своё обычное состояние. На задворки моей трусливой душонки, дрожать и скулить, на предмет того, какой ничтожный хозяин им достался. Так что мне ничего не оставалось делать, как вернуться на сестринское ложе и ввинтить только что вытащенный из горящей похотью задницы палец обратно в слизкую трубу, а ладонью другой руки обхватить тонкий, как спагеттина, член и отдаться на милость своей сестры, смиренно ожидая наказания. Когда она зашла в комнату, и я бросил взгляд на то, что было у неё в руках, я обмер, хотя казалось, что ничто уже не может меня пристыдить. В руках она держала мои фетишистские сокровища, окна в таинственный мир извращённых желаний: найденный по дороге домой садомазохистский журнал, с содержанием не менее грязным, чем та куча хлама, из которой я его выудил, модный каталог с фотографиями роскошных длинноногих богинь, дефилирующих в чудесных деловых костюмах. И самое главное, мамины колготки. Те самые, в которые я кончал по ночам, заливая горячей спермой тугую лайкру. Смятой горкой лежавшие поверх журналов, они напоминали шоколадный бисквит на глянцевом блюде. И я, почему-то, был уверен, что моя злобная официанточка в беленькой блузочке, непременно заставит меня испробовать их на вкус. Вся моя тщательно выверенная система конспирации потерпела полное фиаско. Я был раскрыт. Обнажён и выставлен напоказ для отвратительно ржущей толпы, тычущей в меня пальцами из Эрикиных глаз и орущей грязные оскорбления в адрес моей поверженной персоны. Доказательства моих извращений, которыми меня теперь можно шантажировать бесконечно долго. И как только она их нашла? Неужели обыскала комнату, залезла под кровать. Но зачем? Зачем ей было всё это делать? Какие намеки я мог ей дать, чтобы она начала подозревать меня в извращении? На людях я был самым обычным, ничем не примечательным подростком, слегка женственным и может чересчур изящным в манерах, но что с того? Не всем же быть волосатыми гориллами. Я был таким всегда, так что ничто в моём поведении не должно было насторожить сестру. И я всегда, всегда с маниакальной тщательностью следил за тем, чтобы вещи, которые я заимствую у мамы или Эрики возвращались на место в том же самом виде, в котором были взяты. Ни единой складочкой на пиджаке или блузке, ни единой капелькой спермы не мог я выдать себя. Но тогда чем же? Эрика проноситься мимо меня, оставляя за собой восхитительный запах ванили и усаживается в роскошное кожаное кресло, рядом с компьютерным столиком. Я выкручиваю голову, чтобы не потерять её из виду и, неуклюже ворочаясь, продолжая держать руки там, где она мне приказала, поворачиваюсь на живот, а потом становлюсь в классическую позу крестьянки, которую имеют в поле в перерывах между жатвой. Выгляжу я донельзя нелепо, о чём Эрика не преминула мне заметить, но я как заговорённый не могу оторвать глаз от своих сокровищ, будто пялясь на них вытаращенными от стыда и страха глазами, я смогу заставить их исчезнуть. — Что, интересно, братишка? — спрашивает эта нахальная воровка, — вот и мне тоже. Давай-ка глянем, что же заводит нашего маленького Петера Крауса, м? Держу пари там сто-о-лько интересного. Аккуратно разложенные, эти столь дорогие мне вещи, лежат на столике и глядят на меня с немой укоризной за то, что не смог сохранить их в тайне. Самая ценная из них, найденный по пути домой журнал для любителей женского доминирования. Сейчас в руках у Эрики. Брезгливо сморщенный носик, кончики пальцев медленно листают страницы. Всем своим видом она показывает своё отвращение от необходимости касаться столь непристойного предмета. Да уж, такой благовоспитанной мамзели, как ты, изображённое там должно причинять почти физическое страдание. Кладезь впечатлений для сеансов мастурбации. Могучие Амазонки, истязающие своих тщедушных рабов самыми разнообразнейшими способами, Высокомерные Начальницы, заставляющие провинившихся сотрудников-импотентов тыкать вялыми членами в свои лакированные туфельки, и насмехающиеся над их судорогами, когда сморщенные головёшки исторгают жалкие капельки чудом сохранившейся в почти отмерших яичках спермы. Образ раздавленного и униженного ничтожества со смехотворной висюлькой между ног, просунутой в туфлю с открытым носком, из которой сочится ниточка спермы, навечно запечатался в моём воображении. И, конечно, строгие учительницы, нещадно хлестающие нерадивых учеников по оголённым попкам. Все они там, на сотне страниц, под глянцевой обложкой со слегка поистрепавшимися краями. Да уж, сестрёнка, это тебе не клавиши рояля, по которым ты стучишь по вечерам, разучивая очередную партиту Шуберта. Этот инструмент гораздо тоньше и требует изрядной подготовки для своего овладения. Я замираю от ужаса от того, что рассматривая страницы, она выворачивает наизнанку мою собственную душу, бесцеремонно выбрасывая под палящие лучи своего взгляда нежно трепещущие бутоны моих самых сокровенных мыслей. Страницы, будто тросы висячего моста, натянутого над бездной. И каждый раз как ты кривишься от гадливости, один из них лопается. И их остаётся всё меньше и меньше. И мне скоро не за что будет ухватиться. И я рухну прямиком в угольно-чёрные глубины. И расшибусь о ледяную гладь Коцита. И муки Люцифера будут стократ сильнее, ибо помимо вечности в аду, ему придётся лицезреть мою торчащую изо льда задницу. Чем дальше Эрика листает журнал, тем выше взлетают её брови. А губы превращаются в алеющее удивлением «О». Держу пари, она и не знала, что на свете существуют столь изощрённые способы истязания жалких мужчинок. И я всёрьез опасался, как бы она не переняла что-нибудь оттуда, обогатив арсенал унижений для своего братца. Тамошние Домины были беспощадны!

— Да, это действительно интересно! — восклицает она, показывая мне фотографию с двумя девушками, одна из которых играет с худым блондинчиком, связанным по рукам и ногам, а другая занимается оральным сексом. На их лицах видны жестокие улыбки, а лицо несчастного юноши искажено гримасой боли. Его тело перевязано веревками, усеяно иглами и обмотано цепями. Он превращен в беспомощный кусок плоти, предназначенный для удовлетворения жестоких Хозяек. Сколько раз я кончал, глядя на эту фотографию и представляя себя на месте связанного раба - несчитанное количество. Однако меня всегда поражало, как человек в здравом уме может добровольно пойти на такие пытки. Или может быть не добровольно?...

 

Может быть. И возможно скоро я это узнаю... — А он, кстати, немного похож на тебя, — замечает Эрика, приглядываясь к фотографии поближе, — ты ведь наверняка не прочь был бы оказаться на его месте, да? Чтобы тебя вот так вот пользовали с двух сторон. Конечно, не прочь! Такой грязный извращенец, как ты, просто обязан хотеть, чтобы его превратили в маленькую похотливую шлюшку. Эрика листает страницы. Там еще много всего, говорит она, много такого, чего ты хотел бы, чтобы с тобой сделали. Без сомнения! Чтобы тебя связали крепко, чтобы женщина села тебе на лицо и заставила вылизать её, и не давала бы дышать, пока ты не выполнил бы команду, чтобы тебя трахали во все отверстия твоего жалкого тела и били бы и шлепали по заднице до крови и до слёз. Чтобы тебя подвесили за член и раскачивали, как маятник. Чтобы превратили твои мерзкие яички в боксерскую грушу. И чтобы, несмотря на все эти невыносимые мучения, тебя бы заставили благодарить своих мучительниц за каждый удар, за каждую ослепительную пощечину, за каждое унизительное оскорбление, и самое главное, приказали бы каждый раз просить ЕЩЁ! Чтобы ты червяком извивался у них под каблуками, падая в обморок от боли в растерзанной мошонке и визжа, как свинья, от пламени, горящего в разорванном анусе. НО НЕ СМЕЛ БЫ умолять их остановиться, не смел бы умолять о пощаде, но лишь молил бы размазать тебя попрочнее. Уж я-то точно знаю, чего ты хочешь. Чего хочет такой подкаблучник как ты. Все вы на одно лицо, возглашает этот Безгрешный Ангелочек, считающий, что ему открыты все тайны человеческого сердца. Глубоко внутри все эти хозяева жизни - сильный пол и волосатые мачо желают только одного. Занять положенное им по праву место под остренькой шпилькой какой-нибудь высокомерной эмансипе. Хотя, вздыхает она, где-то я их даже понимаю. Столько лет строить из себя не пойми что, рвать жилы, доказывая, что они не просто волосатые обезьяны в костюмах и галстуках, должно быть ужасно утомительным. Вот у тебя сил терпеть и не осталось, журит она меня. Эрика бросает журнал мне в лицо. Хлестнув меня по щеке, он падает на пол. Раскрытая страница, на которой хилого мужчинку используют как туалет офисные леди. Одна из моих излюбленных фантазий, под которую я исходил галлонами спермы, теперь кажется мне пугающе реальной и близкой. С моей сестры, похоже, случится превратить меня в поглотителя экскрементов. Раз плюнуть (мне в рот) и дело в шляпе! Она у меня такая. — Ну так что, братец, тебе что, правда нравится переодеваться в женское белье, — спрашивает Эрика, взявшись за журнал с вырезками женской одежды. — Любишь деловой стиль, как я погляжу. Пиджачки, блузочки, брючки. Тебе нравится, как они сидят на тебе? Как узкая юбка сдавливает бедра и они трутся друг о друга. И твой маленький, жалкий член возбуждается от трения. А кружевные трусики? Ты какие предпочитаешь, мои или мамины? Держу пари в любую свободную минутку, заворачивался в них лицом, вдыхал запах, да? Ведь именно так поступают такие извращенцы, как ты? Нюхают запах женщины и дрочат свой отросток! А колготочки... ммм, как я могла про них забыть, ведь это, похоже, твоя излюбленная часть туалета если... — она брезгливо насупляет носиком и кончиками пальцев поднимает мамины колготки и встряхивая показывает мне. Место в районе паха покрыто коркой засохшей спермы, воняющей тошнотворно сладко. Приторное отвращение моих собственных выделений, запечатленное в авангардистском пятне Роршаха сотнями брызг от ночных оргазмов. — А Вы что здесь видите? — ... судить по этому. И как в тебе еще что-то осталось? Не похоже, чтобы у них были выходные, а? Да уж, похоже, братец, ты не жалеешь ни себя ни других. Прямо горишь на работе. — Господи боже, ну ты и вправду чокнутый извращенец! Стянуть мамины колготки! И что же ты с ними делал? Я, будто на раскаленной сковородке, жарюсь от стыда. В голове начинает шуметь, я едва не падаю в обморок. Я - это выброшенная на берег рыба, могу лишь молча хлопать глазами и беззвучно разевать рот.

— Давай, скажи уже, ублюдок! — Эрика превращается в разъяренную фурию, не выносящую задержек в выполнении своих приказов. Схватив меня за горло, она лишает меня даже небольшой возможности вздохнуть, из-за чего из моего горла вырываются только едва различимые хрипы и неразборчивое мычание, которое только сильнее раздражает мою пытательницу. Понимая, что не смогу долго отделываться детским бормотанием я выжимаю из себя что-то похожее на осмысленную фразу, которая, однако, из-за пережатого горла получается какой-то запутанной, что приводит к новому взрыву раздражения моей сестры, начавшей трясти меня как куклу, пока я, наконец, не выкрикиваю: — Я... Слова с трудом вырываются из горла, мучительными толчками преодолевая тройные тиски — галстука, блузки и Эрикиных пальцев.

— Что «я»? Отвечай четко и ясно, когда я тебя спрашиваю! — кричит яростная пожирательница моей плоти.

— Я одевал их...

— И... — тянет она из меня будто щипцами слова признания в извращенном удовольствии, за которое мне теперь и стыдно, и страшно как никогда.

— И... трогал... себя, — наконец выдаю я. От этой нелепицы неловко стало даже мне, трепыхающемуся щедушному онанисту в руках у всемогущей повелительницы. Что за позорный эвфемизм! Я дрочил свой член с неистовством, граничащим с жаждой его оторвать, а кончал так бурно, что едва не прокусывал себе губу, чтобы не закричать. Дрочил, исходя спермой, как последняя шлюха, после многих лет воздержания, дорвавшаяся до свободного члена. И это все равно просто слова. Вряд ли я смог бы описать все те порочные, низкие, развратные занятия, которым я предавался в этих колготочках, а самое главное, те ощущения, от которых я корчился в судорогах оргазма. Эрика пытается быть серьезной, но ее губы, то и дело растягиваются в улыбке, отчего маска строгой Госпожи трещит на щеках. Видно, что она едва сдерживается, чтобы не залиться безудержным смехом. Хорошо ей, это ведь не она лежит на диване в унизительной позе, вынужденная озвучивать свои самые скрытые тайны. — И... тебе это нравилось? Я молчу, не решаясь ответить, но тут же, очередной гневный окрик заставляет меня вздрогнуть и проявить послушание. Легкомысленная или нет, но выходит из себя она моментально, и гнев её страшен.

- Да... - едва слышно произношу я. - Что? Не разбираю? - Да, - чуть громче говорю я. - Что "да"? Я непонимающе хлопаю глазами и она, собрав злобное лицо, повышает голос:

- Что "да", ты ублюдок!? Столь грубое ругательство из уст моей безупречно воспитанной сестры поражает меня в шок. Никогда бы не подумал, что подобное может вырваться с её губ. Я ошеломленно разеваю рот в качестве немого объяснения своих страстешек. Как по мне, то оно куда логичнее тех дурацких оправданий, которые выплескивает из меня Эрика. К несчастью, она, по-видимому, считает иначе, потому что не удовлетворившись тишиной, доносящейся из моего горла, она резко заставляет мне пощечину. Щека вспыхивает огнем. Я едва не падаю с кровати, а перед глазами уже все плывет от хлынувших из глаз слез. - Хочешь ещё? - угрожающе спрашивает эта стерва. Я отрицательно мотаю головой. Понимание того, что в этот раз Эрика не ограничится шутокными побоями, обостряет мою покорность, и если раньше я мог надеяться, что после пары тумаков она, вытерев об меня ноги, уберется восвояси, оставив меня на полу, скулящего, заплаканного, но свободного, то теперь, похоже, такой удачи мне не светит. И в моих интересах покорее стать для неё послушным мальчиком, если не хочу превратиться в боксерскую грушу. Поэтому набрав в грудь побольше воздуха, насколько позволяло это сделать сдавленное горло, я выпалил на одном дыхании, громко и четко, чекая любовь как гвозди в крышку гроба оставшихся крох самоуважения: - Мне нравилось мастурбировать в маминых колготках! Хохот распирал мою сестру. - Тебе нравится как они обтягивают ноги? Маленькая задержка с моей стороны и новый удар по щеке.

— Да... — пробормотал я, едва переставая шуметь в ушах.

— Сжимают твой член...

— Да...

— Тебе нравится, когда головка трется о них?

— Да! — Когда мой жалкий маленький член встает от грязных мыслей, когда ты ночью лежишь под одеяльцем и мечтаешь, чтобы тебя отшлепали хорошенько. Ты же хочешь, чтобы тебя отшлепали?

— Да, Эрика, я хочу, чтобы меня отшлепали! — я был готов согласиться со всем, что она говорила, лишь бы не прекратился поток жгучих пощечин.

— Отшлепали по заднице, как развратную шлюшку!?

— Дааа!

— Как маленькую грязную шлюшку!?

— Да! Да! Да!!! Слезы текут по моим щекам. Я унижен и раздавлен. Я молю о снисхождении. О прощении. Я обзываю себя самостоятельно. Самыми грязными ругательствами, какие приходят на ум, самыми унизительными прозвищами, чтобы угодить Её Величеству. Как же наивен я был в тот момент, стараясь разжалобить эту злобную паучиху, вонзившую свои клыки в намертво связанную жертву и попробовавшую сладостный нектар власти. Её страсть покорять и унижать лишь сильнее распалялась, пожирая мои мольбы, как огонь пожирает сухой хворост. — Извращенец! — с отвращением выплевывает она в мое заплаканное лицо этот очевидный факт, — грязный маленький извращенец! Жалкий онанист, любящий переодеваться в женское белье. Мне противно знать, что ты являешься моим братом! Я хлюпаю носом, продолжая молить её о прощении.

— Заткнись! — прерывает она мои жалкие изливания, — тошнит уже от твоих соплей! Думаешь, поплакался и всё? Думаешь, у меня сердце начнет кровью обливаться? Черта с два! Ты мне за все ответишь! Меня всю выворачивает, как представлю, что носила блузки, в которых ты забавлялся со своим ёба... Видимо воспитание благочерной католички, вбитое в её пресветлую головку за многие годы учебы в самых престижных и закрытых для простых смертных колледжах, всё-таки берет свое, и она запинается на полуслове, не способная выговорить столь грязное причастие. Она едва не оглядывается в поисках всеобщих монахинь, следящих, чтобы чистенькие овечки не замарали бы шерстку каким-нибудь неприличным проступком. Их самих в комнате нет, однако, незримо, они всё же здесь. Всевидящее око наших надсмотрщиков, неотступно висящее за плечом. Помню, сколько сил мне самому требовалось, чтобы наперекор всем лекциям о греховных наклонностях плоти, просто прикоснуться к интимным частям моего тела, когда я только познавал сладостные упражнения с ними. Мне всегда казалось, что только я «выпущу аспида из норы», в комнату ворвется кто-нибудь из блюстителей ханжеской морали и двухтысячелетних догм, и бросит меня в заключение Инквизиции. Что ни говори, а выдрессировали нас на славу. Лицемерие во всей красе! Эрика может избивать меня сколько угодно долго и жестоко, но очернить свой ротик красными словцами — это большое а-а. Абсолютный моветон для такой чистенькой Мисс Совершенство. Наконец, найдя допустимый вариант, она процеживает сквозь зубы: Ублюдок! Ну да, за такое мат-настоятельница по головке, конечно, не погладит, но это, по крайней мере, вполне приемлемо для разъяренной девицы, потерявшей хладнокровие от немыслимого оскорбления, и позволившей услышанному от кого-нибудь из студентов, оскорблению сорваться с губ. Девочка просто вспылила. Её щеки покраснели от гнева. Чудесные щёки, совершенное лицо, которое становится еще восхитительнее, распаляясь от ярости. А как сверкают глаза! О, Эрика, я молил тебя отпустить меня, но ХОТЕЛ я вовсе не этого, а прямо противоположного. И ты исполнила это моё желание, мой яростный джинн. Я выпустил тебя на свободу, а ты взамен заточила меня в тесную лампу и превратила в своего раба, исполняющего все твои прихоти, получше арабских ифритов. Эрика, сжав в кулаке колготки и позабыв от злости о былом отвержении, подсовывает мне их под нос, как нашкодившему щенку.

— Необходимо было бережно относиться к этим предметам, ведь это мамины колготки. Представь, как она разозлится, когда увидит, во что ты их превратил.

— Эрика, ты ведь не собираешься… — возмущаюсь я в неподдельном ужасе. Меня мгновенно охватывает ледяная дрожь, когда я представляю реакцию матери, глядящей на обмусоленные спермой колготки.

— Ещё как собираюсь, — ухмыляется она в ответ, — я выложу маме всё. Каждый твой грязненький секрет станет ей известен.

— Эрика, умоляю не делай этого, прошу, пожалуйста! Я сделаю все, что ты захочешь, ВСЁ!!! Только пожалуйста, не говори ничего маме. Я лепчу, захлебываясь слюной от страха, а эта садистка лишь скользит своими белыми зубками. В её руках абсолютное оружие для покорения. Ужас перед мамой, могущей узнать о моих проделках, сковывал меня, не давая помыслить о сопротивлении. Я был готов на все. Готов был отдать своё тело и душу в бессрочное пользование этой шантажистке, только бы мама оставалась в неведении относительно моих забав с её вещами. Ну, а Эрика, разумеется, готова была принять мои дары без возражений. Она знала, за какую ниточку нужно потянуть, чтобы я рухнул перед ней на колени. — Конечно, сделаешь, братик, конечно. ВСЁ, что я попрошу, ты исполнишь, как послушный песик. Я в этом даже не сомневаюсь. Но! Отказать себе в удовольствии лицезреть, как ты с красной рожей будешь объяснять маме, откуда на её колготках появились эти вонючие пятна… — она мечтательно закатывает глаза,— нееет! Ты уж прости, в таком удовольствии я себе отказать не способна. Так что можешь начинать придумывать отговорки. А заодно придумай, как объяснить тот факт, что они оказались у тебя под кроватью. Вот она удивится, узнав, что вместо того, чтобы радовать мамочку, грызя гранит науки, ты натягиваешь её колготки и забавляешься со своим тощеньким дружком. Колготки летят в том же направлении, что и журнал. Я в шоке, поэтому никак не реагирую на то, что они остаются висеть на моей голове. Эрике это явно забавляет, она заливается смехом и притворно восхищается, как идёт мне такая необычная дамская шапочка. Мол, эту деталь женского туалета я ещё не примерял, так что наслаждайся, братишка.

Она сидит, перекинув ногу на ногу, из-за чего ее юбка, слегка задравшись, открывает молочную белизну бедра. Я ощущаю, как мой маленький друг, сжатый в кулаке, от этого зрелища снова начинает расти. Боже мой! Да я возбуждаюсь от вида родной сестры, которая независимо от своих намерений всегда привлекала меня. А когда на ней униформа, делающая ее строгой безукоризненной отличницей, я просто изнемогал от желания услышать от неё что-нибудь унизительное. Униформа заставляла мою мазохистскую природу тянуться к исполнению приказов. К счастью, в оскорблениях она мне никогда не отказывала. Теперь, похоже, дело двинется дальше. — В детстве, когда мама наряжала тебя в женские платьица, тебе же это нравилось? — спрашивает она, рассеянно глядя на экран компьютера. Я молчу и Эрика резко обернувшись, наносит мне пощечину, от которой я падаю на бок. В глазах все тут же темнеет, я трясу головой пытаясь разогнать мрак, затуманивающий взгляд. В ушах звенит, но сквозь звон я расслышал разозленный голос моей сестры:

— Ну ты что, совсем дурак безнадежный? С какого удара до тебя дойдёт, что на МОИ вопросы ты отвечаешь немедленно, громко и ясно? Только попробуй еще раз промолчать, когда я о чем-то спрашиваю, урод, — кричит она мне прямо в лицо, — ты все понял? Господи, думаю я, да у неё в этот раз вообще крышу снесло. Обычно, даже когда она злилась, она била меня больше для показухи перед подругами, не очень больно, чтобы я только знал свое место или быстрее нес лимонад, и всегда отпускала какую-нибудь шутку, которая как-никак разряжала атмосферу. У неё была черта, за которую она не переходила. А тут впервые я почувствовал на себе её силу, несдерживаемую желанием просто позабавиться. Видно, я довел её до белого каления своими экспериментами с одеждой. И это верно, ведь кому понравится, когда в его новенькой, с иголочки униформе, дрочит какой-то извращенец. Ну, вот и моя сестра ...

Исключением не было, поэтому, кажется, шутки теперь отложены в сторону. Это напугало меня, и я решил, пока не представится удачный момент, удрать, безропотно выполнять её команды. Возьмусь пронести. Послушание тоже приносит свои плоды. Поэтому, сражаясь с головокружением, я пробормотал:— Да, Эрика, я все понял. Её это, кажется, не совсем удовлетворило, потому что схватив меня за галстук, она притянула меня к своему лицу и будто говоря с законченным дебилом отчеканила каждое слово:

— Уже лучше, но отныне ты должен меня называть Госпожой всегда, когда ко мне обращаешься. Особенно после того, что я тебе собираюсь показать. Тебе ведь интересно, что я хочу тебе показать? Ты жалкий ничтожный червяк любящий одеваться в девичьи шмотки?

— Да... — лепечу я задыхаясь в шелковой удавке, и тут же допускаю промашку, не прибавив её новоприобретенный титул, за которую немедленно получаю наказание. Эрика хлещет меня по щекам, так, что моя голова болтается из стороны в сторону, как у поломанной марионетки. Галстук все сильнее затягивается и я, испугавшись удушья хватаю её за руки, позабыв от страха приказ держать собственные конечности где было велено. Ох, где же ты м