Не моё! Ликвидация безграмотности

Данный рассказ я нашёл на сторонем ресурсе. Он мне понравился. Решил что и Вам, читатель, он может понравиться. Автором является Олег Болтогаев.

Глава 1

С одной стороны, вроде бы все было понятно, с другой — хотелось знать больше.

Сашка задумался. Кого спросить, с кем посоветоваться, что почитать?

Он вдруг почувствовал, как поверхностны и неглубоки его знания.

«Учиться, учиться и ещё раз учиться!». Для кого сказано?

Ему стало немного стыдно. Доучился до девятого класса и всё ещё мальчик. Ладно — мальчик, но ведь он не знал главного — как? То есть, знал, но не настолько, чтобы не бояться оконфузиться при прохождении практики.

А ведь какие примеры перед глазами! Вон, Петька. Каждый день в туалете, закурив сигарету, и с понтом пуская дым вверх, рассказывает, как он и с кем. И какие имена он называл! Марина из параллельно класса, Ленка из восьмого, Ольга из (страшно сказать) десятого. Пацаны, слушали, открыв рты. И Сашка слушал. Сказать по правде, иногда ему казалось, что Петька заливает. Но слушать было всё равно интересно. Поэтому Петьку никто никогда не перебивал. Иногда кто-нибудь робко начинал описывать свои похождения, но получалось как-то коряво, и тогда Петька перехватывал инициативу и снова продолжал петь про свои подвиги.

К примеру — вчера.

После Петькиного рассказа у Сашки два урока горели уши.

Перед Сашкой стояла задача — отделить правду от лжи и понять, что и как?

А всё потому, что его отношения с Наташей дошли до такой стадии, что Сашка вдруг понял, что девочка готова дать ему. Конечно, не сама по себе. Уже два года они, так сказать, дружили, об этом все знали. Он приходил к ней домой, она к нему. Наташа училась в параллельном классе. Это была очень красивая девочка. Добрая и доверчивая. Сашка сразу же влюбился в неё.

Её отец был офицером морских погранвойск, они жили у самого гарнизона. Далековато, но Сашка не ощущал этого расстояния. Казалось, что вовсе и нет этих четырёх километров. Четыре туда, четыре обратно. Очень полезно.

Они гуляли вечерами, ходили в кино. Ещё в восьмом, под Новый год они впервые поцеловались и — пошло-поехало. Летом было здорово. Они ходили купаться на речку. Туда, где она впадала в море. Дюны, три красивые сосны. Было классно.

Собиралась шумная, большая компания, но каждый раз Сашка и Наташа ухитрялись уединяться в прибрежных кустах. Целовались до одури, девочка позволяла ему развязывать тесёмки купальника и Сашка совершенно чумел от вида её голых грудей с большими коричневыми сосками. Он осторожно и бережно трогал это чудо, слегка сжимал, каждый раз заботливо спрашивая, не больно ли ей.

— Совсем нет, — смеялась Наташа.

— А так? — и он сжимал сильнее.

— И так — нет.

— А так?

— Так, конечно, больно, дурной, перестань.

Теперь он знал, как больно, а как не больно.

Первое время кореша подкалывали его, спрашивая, как у него с Наташей. Сашка отмахивался, что означало, что никаких дел нету. Ему верили, все знали, что Наташа — маменькина дочка и бегать за ней — зря терять время. Постепенно пацаны перестали его спрашивать, хотя ему уже было, что им рассказать. В сентябре, это уже в девятом классе, Наташа как-то пришла к нему домой позаниматься алгеброй. А он был дома совсем один.

Так получилось. Обычно кто-то был, а тут — раз, и все разбежались.

Ни матери, ни братана.

Наташа немного смутилась, что никого нет, похоже, даже хотела зайти в другой раз. Но Сашка крепко взял её за руку и втянул в комнату. Наташа была в короткой чёрной юбке и в жёлтой кофточке.

Началось всё как-то глупо, неловко. Он стал целовать её прямо у вешалки. А она вроде бы его отталкивала. Но почему-то он этого не запомнил. То есть, ему показалось, что она совсем не противится и заранее на всё согласна.

Возможно, что они ещё долго целовались бы у вешалки, но у Сашки вдруг так резко и сильно... Ну, это... Встал торчок-торчком. Раньше в такой ситуации он обычно деликатно отодвигался от Наташи, а тут, наоборот, стал прижимать её к себе, да так, что она не могла не почувствовать его напряжённый орган.

Сначала она дёрнулась, как лань, попавшая в браконьерский силок, но Сашка был сильнее и держал её очень крепко. Что управляло им? Несомненно, что основы знаний были заложены там, в школьном туалете. Реальным воплощением этой науки стала его нога, которую он продвинул вперёд, и его колено вдруг оказалось между её коленей. Все пацаны говорили, что это нужно сделать перво-наперво. Раздвинуть её ноги своим коленом. И теперь Сашка с диким, непередаваемым восторгом почувствовал, что получилось. Он продолжал целовать Наташу, но все его чувства сосредоточились теперь в его коленке. Затем он слегка согнул ногу и оказалось, что девочка как бы сидит на его бедре. Вот это да! Так вот для чего нужно было вставлять ей свою ногу! Ну, класс!

И теперь он вспомнил следующую науку. Нужно было провести ладонью вверх по её бедру. Причём так, чтобы ладонь скользила под юбкой, а не поверх её, как было всегда. И Сашка решился. Собственно, он раздумывал не долго. Возможно, что туалетные познания были тут уже ни причём. Ему и безо всяких подсказок очень хотелось погладить Наташины ноги. Было, что гладить.

И он, продолжая прижимать Наташу левой рукой, положил свою длань на её гладкую коленку. Было ещё по-летнему тепло, и девочка была без чулок. По правде сказать, коленки, и немного повыше, она позволяла ему трогать и прежде. Почему-то чаще всего в кино. Хотя вокруг было столько сверстников. Может, потому, что все делали это? Смешно, но, когда внезапно включали свет, многие девчонки, сидевшие в обнимку с парнями, дёргались, как ужаленные и судорожно одёргивали свои юбчонки. Глупые, если бы они сидели спокойно, то может, никто бы и не заметил, что они позволяют своим кавалерам! Сашка тоже осторожно ласкал Наташины ноги выше колен, но его рука была всегда аккуратно прикрыта Наташиной юбкой. Да и трогать себя Наташа позволяла невысоко, так, только до верхнего края чулок. Сашка хорошо знал границы дозволенного и вёл себя паинькой. Он был рад и этому. Кино, где он мог ласкать Наташу, было для него особой радостью, потому что ни у него дома, ни у неё, такая ласка уже не допускалась. Она боялась, что кто-то войдёт. Но никто не входил. Но она всё равно резко и даже злобно отталкивала его. Если он пытался.

Ну, нет, так нет.

Сашка всегда с волнением вспоминал, как он трогал Наташкины ноги впервые. Он это хорошо запомнил. Это было ещё в восьмом классе, где-то в мае. Они, собрались у Андрея, чтоб отметить его день рождения. Слегка выпили. Кто-то выключил свет. А когда включили, выяснилось, что в комнате остались только четверо. Сашка, Наташа, Вовка и Нина. Причём, Вовка с Ниной самозабвенно целовались. Сашка ощутил себя лопухом и, взяв Наташу за руку, тихо произнёс:

— Пойдём на лоджию, тут жарко.

Он, словно зверь, чувствовал, что вторая комната, кухня и даже ванна, скорее всего заняты парочками, которые так торопливо слиняли, когда погас свет. И он оказался прав. Всюду было занято. Но на лоджии никого не было. Зато здесь стояло большое кресло, в которое Наташа сразу уселась. Сашка робко попытался примоститься рядом, но Наташа что-то недовольно пробурчала, и он присел у её ног. Прямо перед его глазами были её коленки, туго обтянутые тонким капроном. Сашка взглянул в Наташины глаза, словно спрашивая разрешения, ему показалось, что она согласна, что она не против того, чтобы он потрогал её. И он положил ладонь на её колено.

Нужно было что-то сказать, но что? Не объясняться же сразу в любви!

— Это у тебя колготки или чулки? — хрипло произнёс Сашка.

И повёл руку вверх, до самого края её короткой юбки. К его радости Наташа не возмутилась, не треснула его по физиономии, а ответила, видимо, в полном соответствии со степенью своего опьянения.

— А ты как думаешь?

Он ничего не думал. Ему хотелось только одного, переместить ладонь повыше.

И он ...

скользнул пальцами под кромку её юбки. У него спёрло дыхание. Он нежно ласкал её бедро, хотелось достичь больших высот, но внутренний голос строго шептал ему, что это невозможно. Радуйся, тому, что имеешь! Ему хотелось поцеловать Наташу, но для этого надо было встать. Но при этом он утратил бы свои нынешние завоевания. И тогда он просто, положил голову на её колени. И посмотрел снизу-вверх.

Словно верный пёс.

— Ты смешной, — улыбнулась Наташа.

— А ты мне нравишься, — прошептал Сашка.

И тут он услышал, что балконную дверь кто-то дёргает. К сожалению, они с Наташей её не закрыли. Да и не могли закрыть. Разве что забаррикадироваться. Сашка убрал руку. Наташа одёрнула юбку. Идиллия разрушилась. Им помешали.

Но сегодня им никто не мешал. Или она не почувствовала его ладони? Или была так увлечена поцелуем? Сашка неожиданно понял, что, то, как он её целует и есть поцелуй взасос. Боже, слово-то какое! Взасос! Нет в русском языке другого слова, которое бы так точно, так метко отражало и процесс, и всю гамму ощущений.

Взасос! Есть в этом что-то лихое, ухарское, гусарское, так и кажется, вот он, восемнадцатый век, только так, а не иначе должны были целовать своих девушек Пушкин, Лермонтов, кто у нас там ещё по программе? Только так, взасос её, взасос! Чтоб знала, как её любят. Взасос!

А рука? Вот они, шаловливые пальчики, то вверх, то вниз, то вверх, то вниз. И до Сашки вдруг дошло, что вверх нужно двигать до того самого момента, до того уровня, пока оно, это дерзкое движение, не будет замечено, пока не возникнет реакция с противоположной стороны, а там уже нужно действовать по обстоятельствам. Но, главное, никак нельзя довольствоваться тем, что дают.

Это вам уже не кино.

Нужно рисковать и требовать большего. Хоть на сантиметр, хоть на секунду, но больше, чем позволено, чуть наглости, всё равно будешь прощён.

Здесь, как нигде, был важен олимпийский девиз: «выше, быстрее, сильнее».

Сейчас была особенно актуальна первая часть девиза, то есть — «выше».

И Сашка скользнул рукой выше, у него захватило дух, ещё выше, он снова понял, что давит своим напряжённым органом в её живот, но главные события теперь происходили совсем в другом месте. Его пальцы касались девичьего тела там, где он ещё никого и никогда не трогал. Он знал, что скоро должен наткнуться на её трусики, но рука его всё ползла и ползла вверх, а трусиков всё не было и не было. Да где же они? Неужели она их не надела?

Под его рукой уже было то, что никак не могло называться ногой.

Это называлось иначе.

Если ласково, то это была попка. Аккуратная, крепкая, девичья попка. У этого места было ещё много названий, но они грубые и режут слух.

Потому здесь им не место.

Не в силах удержаться от искуса, Сашка слегка повернул голову, чтобы скосить взгляд туда, вниз, на завоёванное. И, видимо, этим он разрушил некую идиллию. Потому что Наташа резко и сильно, (да она, оказывается, сильная!) толкнула его в грудь, и он отлетел к противоположной стене. Словно на моментальном фото отложилась в его памяти картина: Наташа — с пунцовым лицом, Наташа, жадно хватающая ртом воздух, Наташа — с высоко задранной юбкой, мелькнули на миг маленькие белые трусики, почему он их так и не коснулся? Наташа выпрямилась, резко одёрнула юбку. Девочка дышала глубоко и неровно.

— Ты что, Свечкин, чокнулся, что ли? — спросила она дрожащим голосом.

Когда она сердилась, то всегда называла его по фамилии. Сашка что-то промычал в ответ. Дурак! Надо было признаваться в любви! А он стал говорить что-то вроде: «Прости, я не хотел». Идиот! Что значит — «не хотел»? Врать-то зачем? Очень даже хотел! Это уже потом он долго думал, что и как нужно было сказать.

Странно, но после такого волнующего, нервного события, они с Наташей все же сели за стол и позанимались алгеброй. Правда, формулы прыгали перед глазами.

— Не сердись, — шептал Сашка и чуть не плача трогал её пальцы.

— Рассказывай про логарифмы, — тихо говорила Наташа.

— Я только хотел тебя потрогать.

— Про логарифмы давай.

— А ты не будешь сердиться? — канючил Сашка.

Идиот! Никакой логики. Ведь если бы она сказала ему, что не сердится, то это бы означало, что она не против, чтобы он возобновил свои притязания. И даже если она действительно хотела этого, разве она могла такое ему сказать? Это Сашка тоже понял потом.

«Какая я сырость и серость!». — подумал он про себя.

Но он таки добился от неё, она сказала ему, что больше на него не сердится. Правда, это случилось тогда, когда она уже уходила от него. Сашка повеселел.

Удивительное дело, Наташа теперь снилась ему почти каждую ночь.

И все сны были из тех, про которые говорят «кроме детей до шестнадцати».

Глава 2

Несколько дней Сашка боялся даже прикоснуться к Наташе. И выяснилось, что таким ангельским поведением он добился совершенно неожиданной реакции со стороны своей подружки. Не зря сказано: «терпение и труд все перетрут».

Они сидели у неё дома и долбили злосчастную алгебру. Прежде Сашка мог слегка приобнять девочку, чмокнуть её в щёчку, но теперь, после того случая, он сидел, как дундук, как истукан, и ему было обидно до слез.

И вдруг Наташа взяла его за руку и тихо сказала:

— Ну, хватит дуться.

А он и не дулся вовсе. Он думал, что это она все ещё сердится.

А Наташа, повернулась к нему лицом и поцеловала его. Сама! Во дела! Но самое удивительное произошло секундой позже. Если бы Сашке кто сказал, он бы в жизни не поверил, что так бывает. Даже Петька такое не мог придумать.

Наташа продолжала тянуть к себе его ладонь, к себе, к себе, а Сашка и не противился. И она положила его руку прямо на своё тело. Да, да, именно туда, между своих ног! Конечно, поверх платья, но Сашка едва не подскочил, он сразу почувствовал под пальцами бугорок её лона. А от её следующих слов он едва не потерял дар речи.

— Потрогай, раз тебе так хочется, — тихо сказала Наташа.

Сашка очумел от счастья.

Можно? Правда?

И он потрогал. Осторожно и бережно.

Совершенно естественно их поцелуй продолжился, но это был уже совсем другой поцелуй, потому что вздрагивающие, нетерпеливые пальцы паренька касались тела девочки, и она его не отталкивала. И он провёл рукой ниже, и, захватив край юбки, снова двинул ладонь вверх, и его опять не останавливали.

Значит, можно? Неужели, можно? Но спрашивать было глупо, и Сашка продолжил двигать руку, под ладонью была неописуемо нежная, волшебная кожа, и вдруг, (почему-то получилось вот так, вдруг) он коснулся её трусиков.

Сашка всегда удивлялся, почему этот предмет девчачьего туалета имеет такую притягательную силу? Даже тогда, когда он, этот предмет, существует, так сказать, сам по себе.

Сашка ловил себя на том, что он часто останавливался у витрины магазина, где были выставлены всевозможные образцы указанных изделий и тайком рассматривал их. Каких тут только не было! И в клеточку, и с цветочками, и кружевные, и голубые, и белые, и розовые — на любой вкус! Сашка смотрел и не мог оторвать глаз. Придумают же! Вот эти, с застёжками, как же их снимать? А к этим приделаны ещё и резинки для чулок. Сложно как! А эти в клеточку, прямо на них нарисован какой-то кроссворд. Интересно, когда его нужно разгадывать? До или после? А вот семьдесят второй размер. Про такие пацаны говорили: «Чехлы от танков». А вот конструкция — три тонких ленточки. Такие, наверное, должны резать попку. Как же иначе? Должны резать. А эти, черные, какие они... Сексуальные. Сашка смотрел и смотрел на витрину.

Хотя, если по правде сказать, в таком безотносительном виде заветные вещицы волновали Сашку не столь сильно. Другое дело — на девичьем теле. Чего только не придумывали пацаны, чтоб увидеть, хоть мельком увидеть, то, что, казалось бы, надёжно упрятано под юбкой. В этом деле дальше всех пошёл, пожалуй, все тот же Петька. Это он придумал приклеить на носки своих туфель ...

маленькие, круглые зеркальца. Изобретение имело бешеный успех. И Сашка себе наклеил. Если кто спрашивал, для чего это? «Так модно» — был ответ. Но приспособление имело сугубо практическую цель. Подходишь вплотную к девушке, заводишь разговор о том, о сём. А сам смотришь вниз, на носки своих туфель, на зеркальца. Всё видно, не очень хорошо, но видно. Очаровательными столбиками уходят вверх девичьи ножки. Там, вверху, таинственная, манящая темнота, но если очень захотеть, если юбка достаточно коротка, плюс хорошее освещение, то бывает, что повезёт и можно разглядеть, угадать, какого цвета трусики на этом милом создании, именуемом одноклассница.

И что же видит смекалистый и любознательный паренёк?

Так! Сегодня Леночка надела голубые штанишки, а вчера были жёлтые. А какие на Тамаре? Для ответа на этот вопрос достаточно было подойти к Тамаре. Плохо было только одно. Девчонки быстро раскусили сущность изобретения и нажаловались классухе. Крах предприятия был скорым и ужасным. Всех стахановцев вызвали к директору. Снятие зеркал напоминало отдирание наград с гимнастёрок разжалованных орденоносцев. С той лишь разницей, что виновные должны были сами совершать над собой экзекуцию.

Но поражение не подавило прогрессивную мысль. И пацаны придумывали другие способы удовлетворения своего естественного интереса. Хотя, само собой, высшей степенью познания предмета оставалось желание, мечта, надежда, что когда-нибудь найдётся девушка, которая позволит пареньку погладить её именно там, погладить так, чтобы это изделие волнительно зашелестело под его вздрагивающими пальцами.

И Сашка дожил до такого счастья.

Итак, Сашкина ладонь достигла края девичьих трусиков и замерла. В ту же секунду на его руку легла Наташина ладонь. Что означало: «выше — ни-ни».

И Сашка повиновался. Сегодняшний успех казался ему неописуемым триумфом. Он даже забыл основной постулат — требовать чуть больше, чем позволяют.

Они продолжали целоваться, и его стреноженная рука покорно лежала на завоёванной территории. Захотелось воздуха. И Сашка прервал поцелуй. Наташа тоже вдохнула так, словно вынырнула из морских глубин.

Теперь надо было разговаривать. Но слов не было.

Её глаза, нос, губы — всё это было совсем рядом.

Сашка стал целовать её нос и щеки мелкими, частыми поцелуями.

— Наташа, я люблю тебя, — выдавил он из себя.

Ого!

— Я знаю, — тихо ответила Наташа.

Здрасьте! Рушились все каноны. Она должна была отвечать «И я тебя» или ещё лучше «Я тебя тоже люблю», а тут — «Я знаю». Ну и что, что ты знаешь? Ведь не новости по телику смотришь! В голове всё смешалось. Хотелось прямо так и спросить: «А ты меня любишь?» Но Сашка почему-то теперь робел.

Он вновь потянулся к её немного припухшим губам, и они стали опять целоваться.

Если бы в эту минуту ему сказали: «Умри за Наташку!», то он бы умер.

Глава 3

С этого дня в их отношениях открылась новая, чудесная страница. Теперь Сашка имел право ласкать Наташины ноги под юбкой и даже трогать её там, повыше. От этих ласк захватывало дух. Почему-то стало катастрофически не хватать времени. Стоило им сесть за стол, якобы, чтобы учить уроки, как тут же они начинали обниматься. Казалось, проходило совсем немного времени, и вдруг вежливый стук в дверь сообщал им, что пора...

О, боже, оказывается, прошло уже три часа!

А казалось, минут тридцать, не больше.

Может, братан нарочно подводил часы?

Нет, он, как оказалось, такого придумать не мог.

Прошло несколько недель и выяснилось, что обниматься, сидя на стульях, крайне неудобно. У Сашки всё чаще стучало сердце от одной мысли, что вот, совсем рядом, стоит диван, на который можно (в перспективе!) усадить Наташу. Почему-то в Петькиных байках все девчонки сами буквально с первого раза прыгали в его кровать, а тут пределом мечтаний были обычные скрипучие стулья.

Действительно, не мог же он сказать Наташе: «Пойдём на диван!»

Сто процентов, что она спросит: «Зачем?»

И что отвечать?

И Сашка понял. Нужен был повод.

И мысль пришла.

Он трудился весь вечер. Но Наташа словно не заметила его трудов. Она, как всегда, сразу уселась на свой любимый стул. Сашка сел рядом. Курс алгебры оказался по обыкновению кратким, благо, на учебнике так и было написано — «Краткий курс алгебры». Позанимавшись, они стали целоваться. Но теперь у Сашки была проблема, нужно было как-то обратить её внимание на его работу. Но Наташа никуда не смотрела. Вообще, целуясь, она слегка прикрывала глаза. И Сашка решился.

— Смотри, какие у меня фотки, — гордо сказал он.

— Где? — словно очнулась девушка.

— Вон, — и Сашка показал взглядом в сторону дивана.

Наташа посмотрела. Всё пространство над диваном было превращено в домашнюю стенгазету. Чтобы с ней ознакомиться, нужно было подойти поближе. В этом и заключалась Сашкина эротическая хитрость. Словно кролик, загипнотизированный удавом, Наташа встала со стула и подошла к дивану. Сашка скромно стал сзади.

Он был готов давать комментарии, словно художник на персональной выставке.

Чего только не было на стене! И Майкл Джексон, и Пугачиха, и Апина, и «На-на», и Расторгуев, и Сталлоне, и сам Сашка в различные годы жизни. Фото были и большие, и маленькие. Сашка предусмотрел и это. Чтобы лучше рассмотреть те, что поменьше, нужно было придвинуться совсем близко, а ещё лучше влезть на диван. Например, встать на него коленками. Это и было Сашкино ноу-хау.

И приманка сработала.

Наташа подошла к дивану вплотную. Сначала они рассматривали те фото, что были побольше. Затем Сашка решил подать хороший пример и влез коленями на диван и стал комментировать фото поменьше. Наташа осталась стоять рядом. Но ей уже было плохо видно. И тогда Сашка стал тыкать пальцем в совсем маленькие фотографии.

— Ничего не могу рассмотреть, мелко, — капризно сказала Наташа.

— А ты влезай сюда, — ответил ей Сашка.

Так, запросто. Как-будто это был их общий диван.

При этом он собрал в своём голосе всё возможное на данный момент простодушие.

И Наташа, слегка смутившись, влезла коленками на диван. Теперь они опять были рядом, и сердце Сашки едва не выскакивало из груди. Слегка, почти по-дружески, он обнял Наташу за плечи. При этом свободной рукой он продолжал делать свои поясняющие движения. Правда, соображал он уже плохо.

«Спокойно, спокойно!». — стучало в левом ухе.

«Давай, ну, что же ты!», — хрипел кто-то Петькиным голосом в правом.

«Не торопись, не спеши!». — это опять в левом.

«Заваливай её, она уже готова!». — раздавались в правом ухе советы бывалых.

«Не спугни девичьего доверия!». — назидательно шипели в левое ухо.

Сашка немного вытянул руку и почувствовал под пальцами Наташину грудь, чашечку лифчика. Он обнял её сильнее и прижал к себе. Теперь ему было не до фоток, он поцеловал девушку в щёку, затем в губы и стал осторожно и бережно заваливать её на диван. К его великому удивлению Наташа совсем не противилась, более того, она как-то странно засмеялась. Мелким и тихим смехом. В итоге они легли. То есть, не то чтобы уж совсем, нет, а как-то так, полулёжа, что ли. Но это было немыслимо! Наташа, его девушка, лежала на его диване! И он был рядом с ней! Фантастика!

Но, видимо, этот день был отмечен в небесной канцелярии каким-то особым знаком. Потому что после долгих и жарких поцелуев, когда Сашка в очередной раз прошептал в ушко Наташе, что он её любит, она вдруг сама поцеловала его и, погладив по голове, тихо прошептала: «Я тебя тоже люблю, Сашенька».

Так и сказала! Ну, класс!

От этих её слов, Сашку словно взорвало. Он стал жадно и торопливо целовать Наташу, а его шаловливые руки будто зажили своей жизнью. Казалось, кто-то другой управлял ими, Сашкиными руками. И, видимо, он превысил свои полномочия. В какой-то момент Наташа крепко схватила его за руки (да она сильная!), и он прекратил свою бурную, спонтанную ...

атаку.

— Перестань, пусти, ты с ума сошёл, — тихо и обиженно прошептала Наташа.

— Да, кажется. Сошёл, — жарко дыша, согласился Сашка.

Он немного отодвинулся от девочки, скосил взгляд вниз, увидел её всю и вдруг какое-то тихое, светлое чувство зародилось в его душе. Он понял, что она как-то по-новому доверяет ему, что она не опасается его напора, что они теперь несоизмеримо ближе, чем прежде. И ему стало её жаль. Да, да, это была именно жалость, ему неожиданно захотелось защитить её и пожалеть. Защитить — хотя бы от себя самого.

— Прости меня, — прошептал он хриплым голосом.

Затем он стал аккуратно поправлять юбку, словно это вовсе и не он минуту назад так бессовестно задирал её кверху. Когда рамки приличия удалось хоть как-то восстановить, он поднял глаза и встретил её взгляд. Лёгкое удивление, вот что увидел он на её лице. Сашка поцеловал Наташу.

— А дверь ведь не заперта, — усмехнулась Наташа.

— И правда, не заперта, — сказал Сашка.

Он сел на диван, Наташа последовала его примеру. Они ещё поцеловались. Затем она встала, подошла к зеркалу, взглянула на себя, ахнула и стала поправлять причёску, что-то там шевелила и двигала в одежде.

— Сколько вреда я тебе причинил, — улыбнулся Сашка.

Он был горд собой.

Наташа встряхнула волосами. Сашке нравилось это её движение.

Он всё так же сидел на диване. Ему было хорошо.

Глава 4

Но всё равно, хотелось большего. Хотя теперь было можно многое.

Наташа позволяла ему всё более смелые ласки, и Сашка словно пьянел от степени дозволенности. Получалось так, что вроде бы и запретов не было. То есть, запреты, конечно, были, но ими, запретами, теперь заведовал Сашка.

Казалось, что Наташа доверяет ему совершенно безоглядно.

Теперь им приходилось запирать дверь на внутренний замок, если они были дома у Сашки или на шпингалет, если в комнате у Наташи. Однако это было не очень удобно. Слишком красноречиво смотрел на них Сашкин брат, когда они, наконец, открывали двери. Да и Наташкиному отцу это было явно не по душе. Очевидно, потому, что на их физиономиях было кратко изложено то, чем они только что занимались. Алгеброй, чем ещё. Краткий курс.

Когда погода благоприятствовала, они гуляли вечерами на улице. Собственно, как гуляли? Бежали на стадион, там было тихое местечко, защищённое от ветра и дождя, а главное, там никто не шастал и можно было сидеть на лавочке и целоваться до одури. Сашка усаживал Наташу к себе на колени, расстёгивал её пальто, оно было таким длинным... Зато, расстегнув пальто, Сашка совсем терял голову от вида её короткой юбки и высоко обнажённых ног. Наташа почти не противилась, когда он пускал свою разгорячённую руку туда, вверх, под кромку её тонкой юбки. При этом они целовались и целовались. И он двигал и двигал рукой — осторожно и трепетно. Сашка чувствовал, что Наташе совсем не безразличны его ласки, она как-то по-особому шевелилась на его коленях.

О, это всё было так здорово!

Однажды он набрался смелости и тихо спросил:

— Наташ, тебе приятно, когда я так делаю?

— Как? — спросила она, словно не понимая, о чём он спрашивает.

— Так, — и Сашка прижал сильнее указательный палец.

— Ой! — прошептала Наташа.

— Так — что?

— Что?

— Не притворяйся! Ты поняла, что я спрашиваю!

— Как тебе не стыдно!

— Почему мне должно быть стыдно? Я просто хочу знать, тебе приятно или нет.

— Спрашивать такое — стыдно.

— А делать?

— И делать стыдно.

— Но мы же делаем.

— Не мы, а ты.

— Здрасьте! Вроде ты тут и ни причём!

— А что я?

— Ну, чьи ноги я глажу?

— Наташины.

— А зачем?

— Не знаю.

— Ага! Не знаешь! Чтоб тебе было приятно.

— Надо же! Какой ты труженик. А я и не знала.

— Вот я и хочу знать.

— Что?

— Хочу знать, может, тебе неприятно.

— Тогда бы я тебе этого не позволяла.

— А по-человечески не можешь сказать: «Саша, мне приятно!»

— Не могу.

— Почему?

— Ты дурачок. Я стесняюсь, неужели непонятно?

Гордость распирала Сашкину грудь.

Теперь, во время сексуальных баек в школьном туалете, он всё также помалкивал, но с удовлетворением отмечал про себя, что он уже не последний в списке на ликвидацию безграмотности. Это Петька придумал такое название своим лекциям. По части описания пережитых эмоций от тихих ласк Сашка вполне мог тягаться с Петькой, тем более что тот, похоже, этому уделял мало внимания.

Основной лейтмотив его рассказов сводился к завершающей стадии любви, а вот здесь Сашка был полным профаном. Но он чувствовал, что они с Наташей медленно, но уверенно, идут к цели. И это было немного страшновато. Он не сомневался, что Наташа ещё девочка, что у неё никого не было. Собственно, она сама ему об этом откровенно сказала.

Как-то уже под Новый Год Наташа пришла к нему, а дома опять не было ни матери, ни братана. Они должны были вернуться поздно вечером.

Осознание того простого факта, что им никто не мешает, а главное, что в их распоряжении столько времени, осознание этого, до предела обострило их чувственность. Традиционные внутренние Сашкины тормоза, на которых прежде держались их отношения, похоже, отказали.

Он долго возился с её одеждой, ввиду зимы, Наташа упаковалась так тепло и основательно, что никакая пурга ей не была бы страшна. Сашка никак не мог разобраться с её поясом для чулок, его вроде бы можно было и не снимать, прежде они обходились без этого, но сегодня Сашке захотелось, чтобы пояс не мешал. Поэтому он попросил Наташу и она, рассмеявшись, помогла ему.

Господи, оказывается, он снимался вниз, как и трусики.

А вот трусики с Наташи Сашка ещё никогда не стаскивал. Под резинку руку запускал и много раз. Почти каждое свидание девочка позволяла ему это делать. Причём Сашка удивлялся, что, когда они сидели на стадионе, то получалось совсем иначе, по сравнению с тем, когда они делали это стоя.

Например, в тёмном подъезде её дома. Он прижимал Наташу к стене и трогал её рукой там, прямо по голому телу, под пальцами были кучерявые волосики, Сашка пытался двигать ладонь ниже, девочка охала, сжимала коленки, но вот тут он и применял тот метод, который так неудачно использовал когда-то у вешалки. Он продвигал свою ногу между её ног и теперь его ладонь была дерзка и свободна. До сих пор это была самая смелая ласка, которую они освоили. Безотрывно целуя её, он проводил пальцем вдоль влажной щёлки и пару раз едва не взвыл от восторга, когда влажные губки вдруг раздвигались, пропуская его палец внутрь, неглубоко, но все же внутрь. Наташа при этом громко стонала и почти бессильно провисала на его руках.

— Что с тобой, что? — спрашивал Сашка испуганно и убирал руку.

— Не знаю, — отвечала Наташа, немного помолчав.

Они оба жарко и глубоко дышали. Сашка удивлялся — почему-то дрожали колени.

И вот теперь они были одни, они были у него дома. Наташа сидела на диване, а Сашка стоял рядом, на полу, на коленях и нежно гладил её голые ноги.

Нет, её ноги не были полностью голыми, она была в чулках, но они уже были отстёгнуты, а пояс для чулок лежал рядом на стуле, как первый трофей.

Сашка сминал кверху её короткую юбку, ласкал ладонями её бедра и двигал к её животу свою голову. Наташа гладила его короткие волосы и что-то тихо шептала. Сашка словно не слышал её. Одна лишь мысль стучала ему в голову, и он не удержался и высказал её.

— Наташа, можно я с тебя сниму?

— Что? — спросила она.

— Твои трусики.

— Ты с ума сошёл. Нет, конечно.

— Почему?

— Ни почему.

— Но ты ведь разрешаешь себя там трогать, почему нельзя снять?

— Ты бессовестный, это совсем не нужно, — Сашка увидел, как она волнуется.

— Это мне нужно.

— Зачем тебе это?

— Хочу посмотреть, — соврал он. Неправда, он хотел и смотреть, и трогать.

— Сходи в видеосалон ...

и посмотри.

— Что мне кино, мне ты нужна.

— Нельзя.

— Почему? Хочешь, ты на меня тоже посмотришь? — он ужаснулся от этой мысли.

— Сашка, ты совсем чокнулся что ли? — он увидел, что Наташа покраснела.

— А что? Ты ведь моя жена, — «Господи, что я несу?», — подумал он про себя.

— Ещё женилка не выросла, — улыбнулась Наташа.

— Выросла! И ты это знаешь. Могу доказать, — глухо сказал Сашка.

— Не надо. Верю.

— Наташа!

— Что?

— Я хочу снять с тебя трусики, — он смотрел ей прямо в глаза.

— Ты дурачок! Ну, зачем тебе это?

— Наташа! Пожалуйста! — он задвигал рукой под её юбкой.

— Саша, не надо! Ну зачем? — прошептала она жалобно.

— Потому что я тебя люблю. Ты ведь тоже меня любишь, позволь мне это.

До сих пор эти слова были, как пароль, как пропуск. Наташа никогда не говорила «да», но Сашка знал, что после таких слов, как правило, было можно совершить попытку и преодолеть очередной рубеж.

Вот и теперь он нежно продвинул вверх по её бёдрам ладони обеих рук, но Наташа зашептала «нет, нет», но как-то неубедительно, а потому Сашка её совсем не слушал.

— Встань, — сказал он, поняв, что, когда она так крепко сидит, сделать задуманное совершенно невозможно.

— Нет, — прошептала она, сильнее вжавшись в диван.

— Пожалуйста, миленькая, пожалуйста, приподнимись.

Он не узнал своего голоса. Таким он, его голос, был хриплым и страстным.

И Наташа приподнялась, и Сашка, захватив пальцами обеих рук, потянул вниз её голубые штанишки, у него получилось, он сдвигал их по её бёдрам, к её коленям, ниже к икрам, через маленькие ступни её ног. И положил второй трофей на стул у дивана.

Он взглянул на Наташу и обмер. Она сидела, повернув голову набок, и он видел, что она крепко зажмурила глаза. И ещё. Он видел, что она закусила зубами нижнюю губу. Словно ей было больно.

— Наташа, что с тобой, что? — испуганно спросил Сашка.

Она не реагировала.

— Наташа, ты что? Тебе плохо?

— Я боюсь. — прошептала она, повернулась к нему и их взгляды встретились.

— Чего ты боишься? — Сашка выдержал её взгляд.

— Этого боюсь, — её лицо стало пунцовым.

Сашка замер. Скорее машинально он продолжал гладить её ноги выше колен, сильное желание овладеть девочкой распирало его юную душу, но он ещё и любил её, он жалел её и теперь совсем не знал, что делать, что сказать.

Но неожиданно слова стали рождаться словно сами собой.

— Наташ, а у тебя ещё никого не было?

— А то ты не знаешь, — прошептала она тихо и как-то обиженно.

— Откуда я могу знать? Это ведь на лбу не написано.

— Написано.

— Значит, я не умею читать.

— Значит, не умеешь.

— А ты научи, если сама умеешь! Вот, к примеру, в вашем классе...

— Что?

— Ну, много девочек уже прошли через это?

— Откуда я знаю?

— А говоришь — умеешь читать.

— Про шестерых я просто знаю точно.

— И кто это?

— Не скажу. Зачем это тебе?

— И не надо. А пацаны? По ним тоже видно?

— Это тебе лучше знать.

— Наташ!

— Что?

— Сказать тебе?

— Что?

— У меня тоже ещё никого не было.

В комнате повисла тишина. Наташа погладила его по голове и произнесла:

— Пионерчик ты мой.

Сашка ничего не ответил, но эти слова почему-то запали ему в душу.

И, несмотря на такой, казалось бы, небывалый успех, несмотря на то, что им никто не мешал, и она сидела на его диване, а её штанишки лежали на стуле, то есть, там, под короткой юбкой, она была совершенно голая, так вот, несмотря на всё это, в тот день между ними так ничего и не случилось, они не миновали заветную грань, они остались такими какими и были: мальчик Саша и девочка Наташа.

Собственно, сказать, что ничего не случилось, будет тоже неправдой. Сашка прижал её к дивану, они жарко и жадно целовались, Наташа совсем раскраснелась, она лепетала что-то вроде «ну, перестань, ну, хватит».

Но Сашке жутко, сильно, страшно сказать, как сильно, хотелось овладеть ею. Он помнил Петькину науку, он задрал вверх, на живот, Наташину юбку, пальцами он трогал её там, внизу, поражаясь тому, какая она там влажная. Дикое, нестерпимое желание распирало его. Ему казалось, что он лопнет.

И опять мелькнула в возбуждённом мозгу Петькина наука: «Если она там влажная, то всё, вставляй без сомнений, она уже готова, она тоже хочет».

Смущало только одно. Необходимость раздеться самому. Он ещё никогда не раздевался перед девушкой. Вроде простое действие — расстегнул брюки, немного приспустил их и вперёд. Но вот тут-то он и спасовал.

Позорно спасовал.

Но если бы только спасовал. Получилось совсем плохо.

Даже непонятно почему. Вроде он и не хотел это делать.

Но так вышло. Он вдруг крепко прижался к девочке, прижался, так, что его до предела напряжённый орган уткнулся (через его одежду) в низ её живота. И совсем неожиданно для себя Сашка дёрнулся — раз, второй, третий, дикий восторг охватил его и не было сил сдерживаться, он продолжал свои жалкие, бесплодные дёрганья, ещё, ещё и ещё — и невыносимая судорога оргазма скрутила, сковала его тело. Он почувствовал, что спускает, так глупо, позорно спускает, прижавшись к своей любимой девушке, которая лежит под ним, лежит раздетая, лежит, ожидая его действий, а он, трус и подонок, кончает себе в штаны.

Кошмар! Он был готов умереть от стыда.

Что она про него подумает?

Поняла ли она, что произошло?

Он все ещё лежал, удерживаясь на локтях, чтоб не давить на неё, но чувство непереносимой усталости уже охватило его. Силы, казалось, покинули Сашку.

Он боялся только одного — посмотреть ей в глаза.

Но все же поднял голову и опасливо взглянул на неё.

— Ну, что ты, Сашенька! Всё хорошо! — она улыбалась.

Господи, какое же у него было в эту минуту лицо, раз она так сказала?

Но самое жуткое было в том, что она догадалась, что случилось.

Он понял это.

И невыносимое, острое чувство благодарности к ней заполнило его сердце, и он со щенячьей нежностью уткнулся ей шею и прошептал, что он любит её, что она — самая лучшая девочка на свете, что он никогда её не предаст, что он без ума от неё, что она не должна на него сердиться, что у них, у него с нею, будет всё хорошо. Вот увидишь, вот увидишь, шептал он и вдруг ощутил, что она гладит его по голове, словно маленького мальчика.

— Ты любишь меня? — спросил он тихо.

— Люблю, — ответила она.

— Не сердись, что так получилось, — он решил сказать ей прямо.

— Глупенький ты! Отчего я должна сердиться?

— Ну, я завёл тебя, а сам... — он многозначительно замолчал.

— Не сержусь я вовсе.

— Правда?

— Да что ты! Ну, конечно.

А он вдруг подумал, а чего ей, действительно, сердиться? Она осталась девочкой, уцелела, так сказать. Если кто и должен сердиться, то это он сам и, конечно, только на себя самого.

Все было так близко и, на тебе, сорвалось.

И хотя Сашка почувствовал новый прилив желания, он понимал, что сегодня не удастся более сделать ничего. Поезд ушёл. И он стал вставать. Это уже была совсем семейная процедура — вставание с дивана. И хотя Наташа тихо шепнула, чтобы он отвернулся, Сашка не стал этого делать и начал решительно помогать девушке. Она отталкивала его руки, но сама смеялась, когда он неумело пытался пристегнуть ей чулок. Потом она долго причёсывалась.

Наконец, Наташа была полностью одета, упакована, и выглядела так ладно, так привлекательно. Сашка даже усомнился, было ли правдой, то, что они делали полчаса назад на его диване?

Уже совсем стемнело, и он провожал её по заснеженным улицам городка, иногда они останавливались и целовались, и он снова, в который раз, говорил ей, что любит её.

— Не нужно так часто говорить об этом, — прошептала Наташа.

— Почему? — удивился он.

— Ну, это ...

такие слова. Их нужно говорить редко.

— А-а! — понимающе протянул Сашка, и они стали снова целоваться.

Глава 5

Вернувшись домой, он снова и снова, словно киноплёнку, прокручивал события минувшего дня и, в конце концов, решил, что всё получилось не так уж и плохо. Он даже простил себе свой жуткий провал, найдя оправдание в том, что если бы он овладел Наташей, то неизвестно, было бы ли ей это приятно.

Раз она ещё ни с кем.

Он снова вспомнил Петьку и его рассказы о том, сколько возни бывает с целками, что они и кричат, и плачут, и дерутся, и кусаются, и что сломать целку — это здорово, но не всегда проходит все так гладко, как хотелось бы.

От этих размышлений он впал в умиротворение и снова вспомнил, что Наташа сказала ему: «Пионерчик ты мой!» Что она имела ввиду?

Он думал и думал, почему она так сказала? Хорошего объяснения не было.

В голову лезли всякие догмы, которыми была заполнена его прежняя жизнь.

«Пионер — всем ребятам пример». — нет, это не подходит.

«Пионер уважает старших и помогает младшим». — тоже не отсюда.

Он рассмеялся. Почувствовал, что засыпает и вдруг до него дошло, он понял, что она хотела сказать, что вот, он пытается сделать это первый раз — значит, он — пионер.

«Боже, откуда такая каша в голове»? Это было последнее, что мелькнуло в его сознании перед тем, как он впал в сон. Он словно провалился.

Отныне он смотрел на Наташу с чувством собственника. Она была его девушкой. В школе он подходил в их классе, и все знали, зачем он пришёл. Он ещё был у дверей, а по классу словно пролетало нечто неуловимое, какой-то шелест, и Наташа поднимала голову и смотрела на Сашку. Затем она вставала и шла к нему. Почти все переменки они стояли в коридоре, оперевшись спинами на подоконники, и говорили, говорили, говорили.

В школе они вели себя, как святоши. Сашка даже не решался взять её за руку, а ведь это было в порядке вещей для тех парочек, про которых все говорили, что «они ходят». Про Сашку и Наташу тоже так говорили, но в стенах школы Сашка не позволял ничего такого, что, по его мнению, как-то могло бы навредить репутации девушки.

Он, как и прежде, проходил курс сексуальных наук в туалете, только теперь Петька, рассказывая свои байки, поглядывал на Сашку уважительно, словно искал поддержки или хотя бы одобрения. Но Сашка помалкивал.

Хотя к заветной черте он приблизился так близко, что было даже несколько страшновато. В основном он, конечно, боялся, что Наташа забеременеет. Петька редко касался этой темы, если его послушать, то этой проблемы и не существовало вовсе. Иногда, правда, он говорил, что «успел вынуть», что «кончил ей на живот». Ещё реже упоминались известные резиночки, однажды они даже выпали у него из кармана. Петька собрал их с пола, всего было четыре пачки, собрал и положил назад, в кармашек куртки.

При этом он громко заржал.

— Инструментарий! — добавил он, подняв кверху палец.

Сашка едва сдержался, чтоб не попросить себе пачечку. Хотя бы в долг. Он боялся, что Петька поднимет его насмех. Всем станет известно, что он, Сашка, занял у Петьки презервативы. И, главное, все будут знать, с кем он их будет, так сказать, использовать по назначению. Инструментарий!

Сашка порывался купить себе этих изделий, он несколько раз заходил в аптеку, но очередь у окошка никак не рассасывалась, поэтому он, повертевшись у витрины, уходил ни солоно хлебавши.

Можно было бы поручить кому-нибудь совершить покупку. Но кому? Нужен был надёжный человек, но такого не было. Надёжность эта определялась не только необходимостью молчать, но и тем, чтобы ему, этому покупателю, продали заветную пачку без крика и шума.

То есть, нужен был кто-то постарше. Но такого человека не было.

Ещё одна проблема почти постоянно беспокоила его. Говорить-то об этом как-то неловко. Словом, член у него почти всё время стоял. Он одевал тугие плавки, но, увы, это было бесполезно. То есть, всё равно было заметно. И Сашка решился спросить Петьку, нет ли у того такой проблемы. «Гордись, дурко!» — расхохотался Петька.

Особенно трудно было во время уроков. Собственно, сидеть за партой вроде ничего, а вот, если вызывали к доске, то тут приходилось тяжко. Что делать, если ты лицом к классу, с брюками, оттопыренными в таком важном месте? Когда алгебра или геометрия, то спасение есть, делай вид, что пишешь на доске, а вот на литературе надо стоять в полный фас и бормотать что-то там про Наташу Ростову и Болконского.

Интересно, у Болконского тоже так стоял при виде Наташи?

Ведь в то время, судя по фильму, брюки были вообще в обтяжечку.

Несколько раз Сашка рассматривал и трогал себя, удивляясь, как это получается, когда практически из ничего получается такая большая и твёрдая конструкция. И вот это он должен погрузить в девичье тело? «Вставить», как говорил Петька. Если ему верить, то получалось, что во всей процедуре есть два самых классных момента, это — «вставить» и «кончить».

Про то, что «кончить», — это здорово Сашка знал уже с двенадцати лет.

Это произошло как-то почти неосознанно. Он лежал в постели и вдруг представил, что обнимает свою одноклассницу Леночку, к которой он был тогда неравнодушен. Неожиданно для себя самого он схватил свою подушку, обнял её и вообразил, что это и есть Леночка. Дальнейшее выглядело, видимо, не очень красиво. Он ещё сильнее стиснул подушку по диагонали, получилось нечто вроде куклы. И вот эту-то куклу он вдруг оседлал и задвигался на ней, как на лошадке. Кровать сильно, ритмично скрипела, но он не боялся, дома никого не было, а мощное, неведомое ощущение заставляло двигаться его резче, сильнее. Что-то нарастало, зарождалось в его теле и сладкая судорога, пронзившая его, была, как спасение, как освобождение от неизвестного бремени. Он почувствовал, что из него что-то выплеснулось, что это было?

И сразу настал покой. И Леночка вмиг вылетела из головы.

Впоследствии он понял, что не подушкой единой жив человек.

Оказалось, что рукой это делать, пожалуй, даже приятнее.

Ещё изумляла струйка, которая выплёскивалась из него при этом. Немного позднее в туалетной академии ему объяснили, что если эта густая, беловатая жидкость попадёт девушке «туда», то та может забеременеть. Но как же она туда попадёт?

А вот для этого, оказывается, природа и предусмотрела такое чудное превращение мужского члена. Став большим и твёрдым, он легко доставляет заветную жидкость в нужную точку.

Для обеспечения контакта мужчина должен, обязан (какая сладкая обязанность!) вставить член в свою избранницу. И делать так, чтобы жидкость выплеснулась. То есть, двигаться туда-сюда. А ещё природа предусмотрела, чтобы при этом обоим, и мужчине, и женщине было приятно. Очень приятно.

Иначе никто бы размножаться не захотел.

Вот теперь, в основном, всё было понятно. Но всё равно страшновато.

И это понятное, но непознанное, манило к себе уверенно и неотвратимо.

Беспокоило ещё одно. С кем поговорить об этом? Дело в том, что у Сашки... Это самое... Торчал вертикально вверх. А он, Сашка, был уверен, что для осуществления мечты необходимо, чтоб был перпендикуляр. И снова пришлось советоваться с Петькой. «Ну ты дуб! Перпендикуляр нужен для орального секса». «Какого, какого?» «Орального! Но про это потом. А для обычного контакта нужно, чтобы стоял на одиннадцать часов. У девок приёмная тоже расположена снизу-вверх, а не перпендикулярно, как ты думаешь».

Снизу-вверх? Тогда это меняет дело!

Сашка снова рассмотрел себя и несколько успокоился.

Его мужские часы показывали полдвенадцатого.

А с Наташей все было хорошо. В том смысле, что никто не пытался у него её отбить. Хотя она была очень красивая. Прежде Сашка замечал, что стоило образоваться какой-нибудь парочке, как тут же в их отношения вмешивался третий и начиналась небольшая драма. К Сашке с Наташей никто не лез и это было чудесно.

Глава 6

Они встречались,...

как и прежде. Зима заканчивалась и Сашка с нетерпением ждал весны. Ему хотелось пойти с Наташей в лес. Ему казалось, что там им никто не будет мешать. Или к речке. Дома они всё время оказывались под присмотром и, хотя каждый раз они закрывали дверь и ласкались до одури, все равно Сашка даже не предпринимал решительных действий, так как знал, что совсем рядом, за стенкой кто-то есть.

На Восьмое марта он совершил подвиг. Он раздобыл для Наташи розы. Введя себя в режим жуткой экономии, он смог к нужному дню собрать необходимую сумму и, несмотря на заоблачную цену, Сашка таки купил три заветных цветка. Цветам Наташа очень обрадовалась.

Она сразу все поняла. Так и сказала: «Ты, наверное, месяц не обедал?»

Она ошиблась на пару дней.

Но Сашка был доволен. Он видел, как её тронули его цветы.

Двенадцатого марта состоялась свадьба его двоюродной сестры. И Сашка позвал Наташу. Молодёжи было довольно много и когда все слегка выпили, то вдруг выяснилось, что в природе имеется избыток любви. Дело в том, что Сашкина сестрица выходила замуж за парня, родители которого имели собственный дом.

Разгорячённый вином и танцами молодняк стал то и дело выскакивать во двор.

— Пойдём, прогуляемся, — прошептал Сашка прямо в ушко Наташе.

— Пойдём, — ответила она, почему-то погрозив ему пальчиком.

Сашка балдел от того, как классно она выглядела. Короткое розовое платье с большими белыми цветами, Застёжка на груди, книзу такое, широкое. Когда она танцевала, то её ножки обольстительно обнажались. А причёска! Вроде ничего особенного, но её волосы лежали по плечам так классно, что Сашка, во время танца не мог удержаться, чтоб не погладить их ладонью.

А ещё во время танцев, когда слегка притушили свет, он притянул Наташу к себе и обалдел, он, словно впервые, ощутил холмики её грудей, касания её коленей.

И вот теперь они шли прогуляться.

Вечер, к счастью, был тёплый, не пришлось одевать плащи.

Поднималась луна. Огромная, оранжево-жёлтая.

— Куда пойдём? — спросила Наташа.

— Сюда, — сказал Сашка и потянул её за руку.

Хотя, честно сказать, сам не знал, куда им идти.

И они пошли по двору, с трудом различая предметы вокруг себя.

Перед Сашкой выросло некое строение, он догадался, что здесь хранят сено. Он потянул к себе Наташу, и опёрся спиной на дощатую стенку. Целоваться начали сразу, жадно, страстно, словно не виделись целую вечность.

Сашка поразился тому, какая была Наташа. Она словно прилипла к нему. Она сама прижималась к нему, будто замёрзла. Прежде он всегда должен был преодолеть её некое сопротивление. Это было, как ритуал, она всегда его немного отталкивала, словно не хотела объятий. Это все, конечно, было только в начале. Потом она забывала про все.

Но сегодня перед ним была совершенно другая Наташа.

Видимо, на неё повлияла атмосфера свадьбы, лёгкое вино и танцы впотьмах.

И Сашка почувствовал, что Наташа хочет.

Да, да, именно это сладкое и немного вульгарное слово отражало её состояние. Она хотела. И Сашка хотел. Они оба хотели. И что они должны были делать?

Что они могли делать?

Что Сашка должен был делать?

Здесь у стенки сеновала. Что делать?

— Наташенька, Наташенька, — шептал он, скользя ладонями вверх по её бёдрам.

Наташа тихо вздыхала и совсем не отталкивала его руки.

И, о, боже, он стал трогать её там, между ног, поражаясь тому, как ладненько на ней все сидит, и снова она не противилась. Значит, можно? Но как? Как? Он резко развернул её и прижал к стенке, но что это меняло? Раздевать её прямо тут, в чужом дворе? Да ведь их обоих видно за десять метров!

Что делать?

И неожиданно для себя самого он, словно мелкий воришка, стал отодвигать в сторону её трусики, как раз там, в самом узком месте, некоторая свобода в её одежде позволяла это сделать и, удивительно, у него получилось.

У него получилось! Под его пальцами была... Что было под его пальцами?

Ну, да, это самое. Густые волосики, небольшой холмик, разделённый бороздкой. И Сашка, сделал то, что уже делал не раз прежде. Он провёл пальцем, раз, другой и диким восторгом почувствовал, что его (палец) пропускают внутрь.

И он ввёл его, и Наташа громко охнула, дёрнулась всем телом, но Сашка, словно зверь чувствовал, что это не все, что можно попытаться достичь большего. Он освободил левую руку и стал быстро расстёгивать молнию на своих брюках. Его напряжённый герой выскочил на свободу со скоростью и прытью засидевшегося на привязи кобеля.

Сашка что-то хрипло и горячо шептал Наташе, но это были лишь слова, главное происходило там, внизу. Сашка двинул своего героя туда, где уже была его ладонь, но ему что-то мешало, и он понял, что.

— Раздвинь ноги, — прошептал он, ужасаясь своей наглости.

Но самое удивительное, что он был услышан и что она слегка развела колени.

Теперь вроде ничего не мешало, он стал тыкаться в том направлении, где уже был его палец, но странное дело — ничего не получалось. Ещё и ещё. Ещё.

И никак.

Он задыхался, он чувствовал, что ещё немного и он не выдержит этой сладкой пытки, ему казалось, что его кровь вот-вот закипит, и вдруг ему почудилось, что он на правильном пути, он дёрнулся и в это мгновение Наташа вдруг резко вскрикнула:

— Ой, мне больно! Мне больно! Ты слышишь, мне больно! Перестань!

«Целка! Я ломаю ей целку!» — мелькнуло в его разгорячённом мозгу.

И в ту же секунду дикий, неудержимый оргазм сотряс его тело, и он стал кончать, выплёскиваясь куда-то туда, в жаркую долину её лона, но никакого контакта уже не было, он жадно, страстно прижимался к ней и делал свои дерзкие, бесстыдные движения, но все это было уже не то, он понял, что опять оконфузился, может быть ещё хуже, чем было в тот раз, у него дома.

— Что ты наделал? — это были её первые слова, когда они пришли в себя.

— А что? — спросил он.

— Кажется, ты меня всю обрызгал этим...

— Да нет, не всю.

«Господи, что несу?». — подумал он.

— Как мне идти в дом? — прошептала Наташа, совсем не оценив его юмора.

— На, вытрись моим платком.

— Давай его сюда. Боже, как много!

И она взяла его платок и, подняв подол стала вытирать бедра, а он стоял рядом и смотрел, как она это делает и ему хотелось одного — разреветься от досады. Ведь она хотела, она ему давала, а он...

Какой пассаж!

Затем он взял её за руку, и они медленно пошли обратно. В доме они никак не могли привыкнуть к яркому свету. Кто-то что-то ему говорил, предлагали выпить за счастье молодых, и он выпил. Затем он почувствовал, что Наташи рядом нет и хотел идти её искать. Однако вместо этого ему снова предложили выпить за здоровье молодых. «Каких молодых?» «Ах, всё тех же!» «А они что, после предыдущего тоста не выздоровели?» Его юмор оценили. Грохнул смех. И он опять выпил. И почувствовал, что его повело, почему-то стало очень весело. И он снова с кем-то выпил. Потом ему стало грустно. Он стал читать Есенина какой-то длинноногой девушке, потом они танцевали, и он предлагал ей пойти измерить объем сеновала, вдруг животным не хватит на зиму сена, она хихикала, а Сашка пытался украдкой расстегнуть застёжку её юбки.

И совершенно неожиданно её юбка упала вниз. Как-то так, вся сразу. Раздался громкий визг, но Сашка никак не мог увязать падение юбки со своими деяниями. Последнее, что он помнил, было то, что кто-то заботливо и решительно выводил его в другую комнату, там почему-то было темно и прохладно. Кажется, он уткнулся мордой в холодную подушку. Или ему помогли уткнуться?

И эта подушка была самым лучшим ощущением свадебного вечера.

Глава 7

Утром сильно болела голова. Но самым ужасным было воспоминание о том, что произошло у сеновала. Ведь это уже второй раз! Что делать дальше? Как смотреть в глаза Наташе?

Как?

Весна стала быстро вступать в свои права. На крышах сараев заорали кошки,...

озабоченные извечной проблемой размножения. Диспуты в туалете обрели новый импульс. Девчонки сбросили зимние одежды, что вызвало особый прилив живого непреходящего интереса к ним со стороны пацанов. Ещё бы, платья и юбки девочек стали такими короткими, что почти любое движение их обладательниц приводило к тому, что мелькал край маленьких трусиков и это приводило всех парней в жуткое возбуждение. Дух любви заполнил школьные коридоры.

А особенно раздевалки, куда всё ещё нужно было сдавать плащи и куртки, но именно здесь, в раздевалке, девчонку можно было слегка зажать в угол, и, если она не сильно сопротивлялась, что означало, что ей приятны такие заигрывания, так вот, если она не визжала, не кусалась, а лишь молча старалась отдёрнуть жаркие, обхватившие её грудь ладони, то можно было ещё понаглеть и скользнуть к ней рукой под юбку, в диким восторгом ощутив под пальцами её тугой, плоский живот, ладно обтянутый тонкими колготками поверх маленьких, смешных трусиков.

А если девчонка была без колготок! Тогда это был полный отпад!

В середине марта Лешка радостно объявил, что «сделал Ленке». Теперь он стал почти на одну ступень с Петькой, а Сашка чувствовал, что скатывается все ниже и ниже, что его скоро будут пускать в туалет только по нужде.

Сделал и проваливай! И хотя никто его никак не унижал, над ним не смеялись, но он сам чувствовал свою ущербность. Пацаны громко смеялись над очередным анекдотом, а он молчал, особенно, если в анекдоте шла речь о том, как у кого-то не получилось. В анекдотах это было смешно, но Сашка знал, что это совсем не смешно в жизни. В анекдотах у кого-то «плохо стоял», а у Сашки с этим было всё чудесно, но он всё равно очень переживал из-за того, что у него с Наташей ничего не выходит.

— Как живёте-можете?

— Живём хорошо — можем плохо!

— Значит, выходит — хорошо?

— Выходит хорошо — входит плохо!

Петька громко ржал, рассказывая этот анекдот, а Сашка думал, кто сочиняет эти анекдоты? Всё новые и новые! Неужто они рождаются сами?

Сашка очень страдал.

Хотя его отношения с Наташей, казалось бы, не изменились. Теперь они подолгу гуляли вечерами, у них была своя беседка в детском садике, часто они шли на стадион или в школьный двор, всюду они находили тихое местечко, где им никто не мешал и можно было целоваться до боли в губах, расстёгивать многочисленные пуговицы и трогать, ласкать горячую девичью кожу, грудь, бедра, живот.

И там, внизу, между ног.

Это было какое-то волшебное место. Когда его пальцы достигали горячей, влажной щёлки — Наташу словно подменяли. Она стонала и охала, она крепко сжимала его руку, сжимала, но не отталкивала, Сашка знал, что ей очень нравится то, что он делает, он даже спросил её, как ей лучше, когда его палец вот тут или тут. «Чуть выше», — едва слышно прошептала она. Он стал трогать её повыше, удивляясь, что навстречу его пальцу выскочил какой-то маленький язычок, Сашка слегка коснулся его, и девушка громко застонала, она стала резко дёргаться на его коленях, она вскрикнула, что это с ней, и тут он понял, он вспомнил, что Петька говорил, как девчонки кончают от того, что их гладят в этом месте. Поэтому он ещё крепче прижал к себе Наташу, она дёргалась так, что могла и упасть, но Сашка все держал и держал её, продолжая свои бесстыдные погружения пальца.

И вдруг она затихла. Её тело как-то странно потяжелело.

Она дышала жарко и глубоко. Её голова бессильно лежала на его плече.

Сашка продолжал слегка шевелить пальцем.

— Не надо больше, — едва слышно прошептала она, тронув его руку.

— Что с тобой? — спросил он тихо.

— Не знаю.

— Тебе было хорошо?

— Да. Но мне стыдно.

— Почему?

— Не знаю. Какие-то животные инстинкты.

— Знаешь, что это было?

— Что?

— Ты, похоже, кончила.

— Да, наверное.

— Я слышал, девчонки сами себе так делают. Это правда?

— Да, некоторые делают.

— А ты делаешь?

— Нет.

— Значит, это впервые?

— Так сильно — да. Прежде было что-то похожее, помнишь, в подъезде?

— Помню. И что ты чувствуешь?

— В голове пусто. Всё тело звенит, как после гриппа. Лёгкость какая-то.

— Наташа.

— Что?

— Я очень хочу по-настоящему. Что ты молчишь?

— Не знаю, что сказать.

— Давай, сделаем это.

— Я боюсь.

— Чего боишься? Мы ведь любим друг друга. Правда?

— Правда. Но я боюсь.

— Ты не представляешь, как я хочу. Я умираю от любви к тебе.

— А если мы договоримся с тобой?

— О чём?

— Ну, я знаю, что эта проблема не только у нас с тобой...

— А у кого ещё?

— Почти у всех девочек, которые встречаются с мальчиками.

— И что?

— Я знаю, что почти все делают так.

— Как?

— Ну, так, как ты сделал мне сейчас. А девочки это делают мальчикам.

— Как?

— Не придуряйся! Ты знаешь, как.

— Но ведь это совсем не то.

— А ты знаешь, как «то»?

— Нет. Но я думаю, что совсем по-другому.

— Но, если нельзя иначе, то лучше так, чем никак.

— Ну, наверное. Только, почему нельзя?

— Можно подумать, ты не знаешь!

— Не знаю. Почему?

— Потому что я ещё ни с кем.

— Ну, так давай со мной. Или ты мне не доверяешь?

— Доверяю. Но нужно потерпеть.

— Сколько терпеть? Ты посмотри на наш класс. Или на ваш. Все перетрахались!

— Как грубо ты говоришь! Так уж и все!

— Не все, конечно. Развитие у многих задерживается.

— Что значит «задерживается»?

— А то и значит, что у некоторых девочек ни сиськи, ни письки.

— Фу, какой ты!

— Ну, посмотри на Таню Горелину.

— А что? Она очень хорошая девочка.

— Не спорю. Но Танечка не вызывает никаких греховных мыслей.

— Потому что вы все коты.

— Кто коты?

— Вы — парни. Только об одном и думаете.

— А вы, девочки, об этом не думаете? Только честно.

— Думаем. Но иначе, чем вы.

— Не смеши. Вы просто боитесь, вот и вся разница.

— А вы не боитесь?

— Чего?

— Беременности. Огласки.

— От беременности есть средство. От огласки тоже.

— Какое?

— Выбирать парня, которому доверяешь.

— Дело в том, что мы, девчонки, мечтаем, чтобы звучала одна нота, а вам, парням хочется пробежаться по клавишам.

— Говоришь мудрёно, но понятно.

— И потом мы все же кое-что теряем, а вы нет.

— Ну эта потеря только для первого раза.

— Но каждый хочет, чтобы первым был он.

— Тут ты права. Но я-то о другом.

— О чём?

— О том, что многие обогнали нас с тобой.

— Ну ведь не все.

— Ещё не хватало, чтобы — все.

— Потом, пацаны часто привирают. Так что — не все нас обогнали.

— Конечно! Не все, но большинство. Но главное даже не в том, все или нет.

— А в чём?

— В том, что я хочу тебя. Люблю, понимаешь?

— Понимаю. Если любишь — потерпишь.

— Сколько?

— Не знаю. Я ещё не готова к этому.

— Что значит «не готова»? Ты вспомни свадьбу или как тогда у меня дома!

— Что ты хочешь сказать?

— Что ты была вполне готова! Просто я был лопух.

— Тебе не кажется, что ты мне хамишь?

— Кажется. Извини. Хотя, согласись, я был лопух.

— Ты мой глупенький, хороший мальчик.

— Да, да. Твой. Глупенький. Я хочу тебя.

— Терпи.

— Скоро терпелка лопнет.

— Не лопнет.

— Лопнет.

Наташа притихла. Ему даже показалось, что она заснула.

Он сидел, не шевелясь, боясь её потревожить. Он думал.

Он был поражён.

Никогда они с Наташей ещё не говорили так откровенно.

Поди ж ты! Что важнее, добиться физической близости или вот такой степени откровенности? Разве он мог говорить так с какой-нибудь другой девчонкой? Нет, конечно.

Но всё равно очень хотелось.

Глава 8

До весенних каникул оставалась ...

всего неделя. Весна выдалась ранняя и тёплая. Сашка совсем очумел. Оказалось, что те ласки, о которых они договорились с Наташей только сильнее распаляют его. Он стал плохо спать. Каждую ночь ему снилось, что он овладевает Наташей, овладевает по-настоящему, при этом ему было так хорошо, так чудесно, что, проснувшись, он долго не мог прийти в себя и понять, что это был лишь сон.

Ещё оказалось, что когда Наташа трогала его там, внизу, то получалась как-то не то, чтобы грубо, но как-то жёстко, его орган требовал более нежных прикосновений, но Сашка стеснялся сказать об этом девушке.

Они стали ходить в дальний угол парка, вечерами там просто витала аура любви. То тут, то там раздавались подозрительные шорохи и тихий шёпот, который невозможно спутать с каким-то другим звуком. Это был шёпот любви. Поначалу Наташа не хотела идти в эту таинственную темноту, но Сашка вёл её, вёл, крепко держа за руку, вёл почти насильно. И Наташа шла.

Однажды они чуть не наступили на парочку, которая, расположилась прямо на молодой травке, видимо, они лежали на плаще, и несмотря на то, что видно было очень скверно, Сашка замер от вида голых женских ног, они, эти ноги, были бесстыдно раскинуты, полусогнуты в коленях, но самое жуткое было в другом, между этими голыми ногами сильно и ритмично двигался мужской зад, жаркое дыхание сопровождало всю эту сцену. Сашка едва не задохнулся от волнения, когда взглянул на все это. Он потянул Наташу в сторону, он знал, что и она все это видела и ему хотелось только одного — повалить её на траву и делать ей, делать так, как делал тот парень, лежащий на своей девушке в двадцати шагах от них.

А вдруг это был Петька?

Сашка обнял Наташу, некоторое время они целовались стоя. Потом он согнул её назад, его руки непрерывно гладили её, он расстёгивал её плащ, задирал короткую юбку, трогал плоский живот, туго обтянутый тонкими трусиками.

Ему хотелось снять с неё трусики, но мешали эти чёртовы резинки для чулок.

И он сделал, как обычно. То есть сдвинул трусики в сторону.

И совсем потерял голову. Шепча хриплым голосом: «ну, пожалуйста, ну, прошу тебя» он бережно уложил её на свой плащ и страстно прижался к ней, он торопливо, словно опаздывал, расстегнул свои брюки и начал тыкаться в жаркое местечко между её бёдрами, он навалился на Наташу, совсем как тот парень, что расположился невдалеке со своей девушкой, но у него, у Сашки, в отличие от того парня, ничего не получалось. Он чувствовал, что тычется то в её живот, то в бедро, то в ткань трусиков.

Страсть его нарастала, и он разрядился, как всегда, то есть, мимо.

Да что же это такое!

Некоторое время он лежал сверху, опираясь на локти, чтоб не сильно давить на неё. Затем он откинулся и лёг на спину. Сквозь ветви деревьев были заметны яркие звезды. Откуда-то издалека доносились звуки городской жизни.

Наташа села, стала поправлять одежду и вытираться платочком.

— Приди завтра ко мне, — сказал он вдруг жёстким и твёрдым голосом.

— Хорошо. Во сколько? — тихо и покорно спросила она.

— Сразу после школы, — ответил Сашка, сказав себе: «Все! Или — или!»

Уже с утра он начал волноваться. А вдруг мать вернётся с работы раньше обычного. Братан учился во вторую смену, но и он мог ввалиться в самое неподходящее время.

И презерватив. Сашка так и не разжился этой штуковиной. Можно было сделать попытку попросить у Петьки. Но как сделать так, чтобы тот не понял для чего?

И Сашка решил спереть у Петьки презерватив.

Обстоятельства снова оказались на его стороне. В этот день была физкультура. И когда все пацаны, как оголтелые, бегали по спортзалу, Сашка тихо выскочил в раздевалку, подбежал к шкафчику, в котором висела Петькина одежда и ловко, и безошибочно сунул руку в верхний карман его куртки. Он чуть не подпрыгнул от радости — заветные пакетики были на месте. Сашка схватил два из них и, не останавливаясь, бросился обратно в зал, на ходу пряча добычу в карман своих спортивных брюк. Наверное, это было первое воровство в его жизни.

Но ведь для святого дела!

Домой он не шёл. Он летел. Слава богу, никого не было. И первым делом он решил научиться надевать это изделие, так как хорошо помнил рассказы Петьки про то, как кто-то не так одел.

Нет, вроде все было просто и понятно. Он все время думал о Наташе, его орган задорно торчал кверху. Сашка приложил изделие к кончику и покатил его вниз.

Получилось. И что теперь? Так и ходить, поджидая Наташу?

Так сказать, «всегда готов!»

Ну, не снимать же! Потом, вдруг он порвётся, когда начнёшь снимать?

Жалко!

Ещё возникла мысль, а цело ли изделие? Но тут он беспокоился недолго.

Наверняка цело. Пакетик-то был не повреждён. Сашка походил по дому.

Ощущение было непривычным. Словно чья-то рука крепко держит за суть.

Раздался звонок, кто-то пришёл. Сашка подошёл к двери.

Это была она.

О, она даже не заходила домой! Так и пришла в школьной форме.

«Привет, тебе, любимая! А я, вот, принарядился к твоему приходу!». — конечно, он так подумал, но не сказал.

Она стала разуваться, а Сашка погладил её по спине и прошептал:

— Как хорошо, что ты пришла.

— Я не стала заходить домой, — прошептала Наташа.

— И правильно.

— Что правильно? Через час мне надо быть дома, иначе начнут искать.

— Да ну! Разве ты под таким контролем?

А сам подумал: «А мы успеем за час?»

И они пошли в его комнату. Наташа даже не спрашивала, где его мать и брат.

Все и так было ясно.

Сашка потянул её к дивану. Они сели рядом, он обнял Наташу. Сколько раз они уже так сидели, сколько раз обнимались? Но впервые их объятия были дополнены новыми ощущениями. Во-первых, Сашка чувствовал: «Наташа знает, зачем пришла», и во-вторых, у него была одета эта штуковина, создававшая такое незнакомое ощущение там, внизу.

— Не бойся, — прошептал он, заваливая её на диван. Она покорно легла.

Торопливо и несколько суетно он стал раздевать её. Нет, конечно, не догола. Расстегнул застёжку платья на груди. Дальше была голубая комбинация, белый лифчик. Он стал целовать её в шею, а сам начал гладить её ноги выше колен.

Она не противилась.

Его сердце буйно колотилось. Неужели? Неужели сейчас?

— Приподнимись, — хрипло прошептал он, стаскивая с неё белые трусики.

Он бережно положил их на стул и припал к её губам, лаская рукой её бедра.

Затем решительно, он сам удивился, как сравнительно спокойно он это сделал, он расстегнул свои брюки и сдвинул их вниз вместе с трусами. Наташа дышала жарко, резко, Сашка прижался к ней.

— Саша, Сашенька, я боюсь, — зашептала она.

— Не бойся, я надел это, — хриплым голосом ответил он.

К его удивлению Наташа скосила глаза вниз, словно хотела удостовериться в том, что он сказал. Но, оказалось, она увидела другое.

— Боже, какой он огромный, я боюсь, Сашенька!

— Не надо бояться, я буду осторожен, ну, пожалуйста, ну, милая.

— Нет, нет, ты что, он не войдёт в меня!

— Войдёт, вот увидишь, всё будет хорошо. Ну, Наташа! Ну, пожалуйста! Ну ты ведь трогала меня, знаешь, какой он. Наташа, ну, Наташа.

Он стал раздвигать её ноги, которые она пыталась судорожно сжать. Она же продолжала что-то лепетать, про невозможность их близости, а Сашка вдруг решил, что нужно просто начать целовать её, не давая ей опомниться.

И он припал к её губам. Свободной рукой он гладил её грудь, пытаясь запустить пальцы под лифчик, но последнее получалось плохо, и он сдвинул ладонь вниз на более знакомую территорию. И это подействовало.

Наташа больше не сжимала ноги. И Сашка, хмелея от предчувствия, бережно и осторожно раздвинул её колени и лёг на девушку. Лёг, опираясь на локти, ему казалось, что ей будет неприятно, если он навалится на неё всем своим весом. Безумно хотелось только одного. Терпеть было невозможно.

И Сашка стал двигаться, ища заветную щёлку....

Он тронул место предполагаемой высадки пальцами, там было жарко и влажно. И он направил туда свой орган, своего принаряженного героя. Ему показалось, что он на верном пути и он сделал толчок. Лицо Наташи исказила гримаса и она всхлипнула.

— Мне больно, Сашка, что ты делаешь! Мне больно!

— Наташенька, милая, я люблю тебя, — прорычал он и толкнул снова.

— Больно, ты с ума сошёл, мне же больно!

— Наташа, я сейчас, так и должно быть, Наташенька, — и он снова толкнул.

Но его не пропускали. Может, толкать надо было сильнее?

Или он не туда попадает? И ещё эти её протесты!

И он решил остановиться и успокоить её. И, наверное, зря. Потому что в ту же минуту Наташа заплакала, заплакала горько, громко, навзрыд.

— Что с тобой, что с тобой? — испуганно спрашивал Сашка.

Он по-настоящему испугался. Слезы ручьём текли из её глаз и казалось, что она никогда не перестанет плакать. Господи, что делать, как её успокоить?

Всё его желание, весь его любовный пыл вмиг улетучился и словно жалкая сосиска свисало его достоинство в сморщенном чехле резинотехнического изделия.

— Наташа, Наташа, не плачь, ты что, я ведь ничего не сделал.

Она же захлёбывалась от слез. Сашка не мог знать, что это нервный срыв.

Но он поступил верно. Он перестал её успокаивать и просто лёг рядом, заботливо одёрнув подол её коричневого форменного платья.

Он лёг рядом и стал легко гладить её по плечу и, удивительно, но она вдруг затихла. Ему даже показалось, что она уснула, так как она почему-то повернулась лицо к стене и закрыла глаза. И что теперь делать?

Что делать?

Глава 9

Спасение, как это часто бывает, пришло неожиданно.

Перед самыми весенними каникулами мать, получив почту, быстро разрезала конверт и стала читать письмо, затем она радостно сообщила, что к ним в гости едет её двоюродная тётушка со своей дочкой. На неделю. Сашка видел пару раз эту тётку и каждый раз удивлялся, что она слишком молода, чтобы быть в таком родстве с его матерью.

Дело в том, что тётка была лишь на два года старше его матери. А её дочь была старше Сашки всего на полгода. Сашка смутно помнил эту девочку, лет семь назад они с матерью были у них в гостях, и он видел её. Ещё бегали вместе по парку, помнится, там были какие-то аттракционы.

Ну, едут, так едут. Особого значения этому Сашка не придал.

Он жутко переживал свои неудачи на любовном фронте. Даже кореша по туалетному ликбезу заметили его состояние, и Петька заботливо спросил:

— Чет ты, Санек, как в воду опущенный? Или Наташка не даёт?

Знал бы Петька, как он был близок к истине!

Дома мать постоянно спрашивала, что это с ним, не болит ли чего?

В конце концов, она решила, что ему недостаёт витаминов и заставила его есть в безмерных количествах молодую редиску и морковку со сметаной.

Положение усугублялось тем, что Сашка решил, что Наташа его разлюбила и отдаёт предпочтение Димке из десятого класса. На вечере, посвящённом окончанию третьей четверти, она несколько раз танцевала с Димкой, а Сашка стоял среди тех, кто не танцевал. Обида и ревность разрывали его сердце.

И он ушёл с вечера.

Ещё в прихожей он понял, что гости прибыли. Об этом красноречиво свидетельствовало красное девчачье пальто и серый женский плащ.

И смешная шапочка.

Сашка молча продефилировал в свою комнату. Через некоторое время в дверях показалась мать и сказала, что это очень некрасиво, делать вид, что не заметил, что тётка и её дочка уже приехали.

Что ж, будем делать красиво!

И Сашка вышел из своей комнаты и прошёл в кухню. За столом сидел его братан, тётка и её дочка. Однако! Сашка никак не ожидал, что она так повзрослела.

Большие черные глаза смотрели на него радостно и доверчиво. Длинные тёмные волосы красиво струились вниз, на плечи, на грудь. Сашке показалось, что на него повеяло чем-то родным и тёплым. Он даже смутился.

— Тёть Лена, здрасьте, и ты, Катя, здравствуй, — пробормотал он.

— Как ты вырос, племянничек! Садись к нам, садись! — заулыбалась тётка.

— Да, вот, вымахал, но что-то последнее время не весел, — сказала мать.

— Дак, влюблён, наверное! — заявила тётка.

Сашка едва не подпрыгнул на стуле. Откуда она знала? Он опасливо посмотрел на Катю. Та смотрела на него, слегка улыбаясь, словно жалела. Сашка не знал, как сделать так, чтобы перестать быть центром внимания. Выручила тётка.

— Ничего, Катя у нас бойкая, она тебя расшевелит, — засмеялась она.

И Катя расшевелила.

После ужина, как водится, все двинули к источнику радости — телевизору.

Но Катя сказала, что не хочет ничего смотреть.

— Пойдём, покажешь, как ты живёшь, — сказала она Сашке.

— Вот мои книги, вот маг, — показывал Сашка.

— А видика у вас нет?

— Нету, собираем на него.

— А у нас есть, но мы смотрим редко.

— А что смотрите?

— Да так, всякое.

— Все про любовь, наверное? — Сашка неожиданно для себя осмелел.

— И про любовь тоже, — улыбнулась Катя.

— Ну и что там, любовь?

— А что — любовь?

— Большая, наверное, любовь?

— Всякая. — она засмеялась.

Сашка приоткрыл свой шкафчик:

— А тут мои железки, паяю понемногу.

— А это что у тебя?

Сашка повернулся. Катя рассматривала его стенгазету. Сашка вспомнил, для чего была предназначена эта выставка фотографий и смутился. Но Катя не заметила его смущения и влезла коленями на диван. Шустрая! Это не Наташа.

Она стала рассматривать снимки, а Сашка стоял рядом и смотрел на неё.

Короткая юбка туго обтягивала её попку. Были заметны контуры маленьких трусиков. Сашка почувствовал волнение.

«Но она же твоя родня» — раздался внутренний голос.

«Седьмая вода на киселе» — послышался другой страстный шёпот.

«Да нет, нельзя, у тебя ведь есть Наташа».

«Наташа танцевала с другим. И вообще, ты должен попытаться».

«Не вздумай, будет скандал».

«Никакого скандала. Ты только попробуй. А там — сам увидишь».

Вот этот, последний совет, показался Сашке самым верным и мудрым.

И он тоже влез на диван и стал рассказывать Кате про фотки, а сам осторожно обнял ее за плечи. В этом объятии не было, как ему думалось, ничего любовного. Просто он обнял ее, чтобы она не упала, оправдывал он себя. Видимо, и она так подумала, потому что совсем не заметила его движения. Вот только голос у него вдруг предательски охрип.

— А это наш класс, — говорил Сашка, показывая пальцем.

— Ну и где тут твоя зазноба? — Катя наклонилась, чтоб вглядеться.

— Тут нету, — неожиданно для себя промолвил Сашка.

— А где же она?

— Кто?

— Ну, я не знаю, как её зовут?

— Наташа. Она из параллельного, — произнёс Сашка тихо, как на допросе.

— И что Наташа, не даёт?

Казалось, вся кровь хлынула Сашке в голову. Он потерял дар речи. Он ожидал чего угодно, только не такого прямого вопроса. И, словно на сеансе гипноза, он тихо и обречённо ответил:

— Не даёт.

В комнате повисла гробовая тишина. Сашка чувствовал, что покраснел, как рак.

— Нужно быть смелее, — рассмеялась Катя.

— Много ты знаешь, — прошептал он.

— Кое-что знаю, — ответила она.

— Научила бы...

Сашка так и не понял, как это из него вырвалось.

Он ожидал пощёчины или насмешки, но она ответила:

— Посмотрим на твоё поведение.

А вот после этих её слов ему показалось странным, почему не падает потолок. Она ему пообещала! Было жутко, страшно, но сладостно. Она, его ровесница, она, его дальняя родственница, почти прямо пообещала приобщить его к любви.

Или он что-то неправильно понял? Нестерпимо хотелось задать уточняющие вопросы, но Сашка словно онемел. Он боялся, что возникшая надежда рухнет, как песочный замок. От волнения во рту стало невыносимо сухо. Пить!

— Хочешь пепси? — выдавил он из себя,...

Наташа.

— Наташ, ты не печалься так. Через год закончишь школу, и мы встретимся.

— Где?

— Договоримся. Спишемся. Будем поступать куда-нибудь вместе.

— Разлюбишь меня за год. Забудешь.

— Зачем ты так говоришь?

— Не знаю. Просто так подумалось. Парень ты видный. Окрутят.

— Никто не окрутит.

— Хорошо. Не окрутит, не окрутит. Видишь, я уже опять у своего дома.

— Вижу. Какой круг мы сделали!

— Да. Большой круг. Ну, я пойду. Скоро мои примчатся. Дел еще куча.

— Так я завтра приду на вокзал?

— Приходи.

На вокзале он, конечно, был не один. Почти весь класс пришёл провожать Наташу. Несколько военных, сослуживцев её отца. Подруги матери. Матросы помогали грузить чемоданы. Наташины одноклассницы многозначительно зыркали на Сашку. Он стоял рядом и лишь иногда осмеливался коснуться её руки.

И только когда стали садиться в вагон, Наташа сама притянула его к себе, и они поцеловались. Сашка посмотрел ей в глаза и чуть не разревелся.

Вдруг он ощутил на себе чей-то взгляд и повернул голову. Наташина мать внимательно смотрела на него. Ему показалось, что в её взгляде было сочувствие. Он понял, что она сопереживает ему и своей дочери.

«Моя тёща». — подумал Сашка.

— Не забывай, пиши. — шепнула Наташа.

— Но ты-то напиши первая. У меня даже адреса нет, — ответил Сашка.

— Напишу, напишу.

И она зашла в вагон.

Она смотрела на Сашку из окна, поезд тронул, все закричали. Сашка стал махать рукой, он пошёл вслед за вагоном, но сразу стал отставать. Ему показалось, что Наташа заплакала, но, может, это ему только показалось.

Лицо её исчезло, и только маленькая ладошка ещё несколько мгновений махала из окна. Он всё понимал. Она машет ему. Только ему. И никому больше.

Сашка не помнил, как он ушёл с вокзала.

Ноги сами несли его. Шёл он медленно, так как спешить было, увы, уже некуда. Подняв голову, он понял, что пришёл к школе. Он не мог представить себе, что в сентябре Наташи здесь уже не будет. Да что — в сентябре! Завтра не будет.

Такой печали он не испытывал ещё никогда.

Сашка зашёл в школьный двор. Вот их с Наташей скамейка. Он сел на неё.

Сколько раз они сидели на ней? Много. А сколько раз они сделали здесь, на этой скамейке, это самое... Сашка посчитал. Получилось, двенадцать раз. Плюс один раз у речки, плюс один раз у него дома. Плюс у неё дома. Ах да, ещё один раз в школьном саду. Когда Петька застал их на скамейке.

Итого шестнадцать. Столько, сколько ему, Сашке, лет.

И что теперь? Кому нужна эта арифметика? Если её, Наташи, больше нет здесь?

— Привет! Сидишь, мечтаешь?

Сашка поднял голову.

— А, Петь, это ты. Садись, — он похлопал ладонью по скамейке.

Петька сел. Достал пачку сигарет. Импортных.

— Будешь? — спросил он.

— Нет.

— А я закурю.

— Кури.

— Слышь, Сашок, так это ты на этой скамейке накачивал в тот вечер Наташку?

В другой ситуации Сашка, наверное, бы взорвался. Полез бы драться.

Но сегодня, когда в душе его была поразительная пустота и ему было все абсолютно безразлично, он промолчал.

Словно не услышал Петькиного вопроса.

— Ты не думай. Я не нарочно. Я шёл от Ленки. Жутко курить хотелось. Я после секса всегда хочу пить и курить. Сигаретка у меня была. А вот спичек не было. Вижу, кто-то сидит на этой скамейке. Вот я и подошёл, и спросил. А ты и ответил мне. И её я узнал. Тьма была такая, что я только потом допёр, что ты её трахал. Да ещё в такой позе. Но ты не сердись на меня. Я рад за тебя.

— Чему рад? — спросил Сашка.

— Ну, что ты тоже — ликвидировал безграмотность.

— Вон оно что, — Сашка почувствовал, что он дико устал и хочет спать.

— Ну да. Это хорошо. Теперь главное, чтоб она не залетела.

— Кто?

— Ну, Наташка, девушка твоя.

— Она не залетела. Она улетела.

— В смысле?

— Она уехала.

— Куда?

— На край света. Городок Большой Камень. Под Владивостоком.

— Надолго?

— Боюсь, что навсегда. Отца направили туда служить.

— Это хреново. Если у вас была настоящая любовь, то это хреново.

— Хреново. Совсем хреново.

— Но, может, писать будет?

— Писать будет, — подтвердил Сашка.

Ему хотелось одного. Разреветься.

— Ладно, я пошёл Санек. Ты не убивайся так. Хочешь — провожу тебя?

— Да нет, спасибо, я сам. Бывай, Петруха.

И Петька ушёл.

Стало темнеть, а Сашка всё сидел и сидел на их с Наташей скамейке.

Из-за угла вышли паренёк с девушкой. Они шли, тесно обнявшись.

Прямо на него. Похоже, что они целовались на ходу. И лишь, когда они подошли вплотную, тогда девушка заметила Сашку и ойкнула от неожиданности.

— Ой, Серёжа, наше место занято.

Они остановились в метре от скамейки. Минута молчания.

Ну, вот, оказывается, и скамейка уже принадлежит другим.

— Садитесь, я ухожу, — сказал Сашка и встал.

— Спасибо, мы любим сидеть тут, — ответил юноша.

Сашка узнал их. Они были на год моложе его.

Когда они успели полюбить их скамейку?

Или перепутали что-то?

«Пришло их время». — думал Сашка, медленно идя к дому.

«А где сейчас Наташа? Что она делает именно в эту минуту? Наверное, их поезд уже под Ростовом. Неужели она сейчас тоже думает обо мне?»

— Что ты так рано? — удивилась мать.

Действительно, последнее время он раньше полдвенадцатого не возвращался. А сейчас полдесятого. Ему хотелось сказать матери, что Наташа уехала, но мать опередила его. Услышав её слова, он прислонился к стенке и замер.

Ещё бы.

Мать сказала:

— Тётка звонила. Завтра Катя приезжает к нам. Поживёт у нас до самого конца лета. Ей у нас весной, оказывается, так понравилось. Вот и уговорила свою мать, чтоб побыть здесь пару месяцев. Настырная девка. Такая своего обязательно добьётся. Пойдём завтра с утра встречать.

Сашка почти не соображал. Катя? Какая Катя? Ах, та, которую он, стоя, трахал у заборчика детского садика? Что-то греховное шевельнулось в его душе.

А как же Наташа?

«С Наташей у тебя будет любовь, а со мной секс». — так сказала когда-то Катя.

Она что, ясновидящая? Или есть цыгане в роду? Надо будет спросить.

«Но я не буду с ней, не буду!». — как заклинание шептал про себя Сашка.

Он прошёл к себе в комнату и упал на диван. Жутко хотелось спать.

«Наташа, приснись мне Наташа, прошу тебя». — бормотал он засыпая.

Но она больше никогда ему не приснилась.