Таёжный Абырвал. Начало

Екатерина Mихайловна взмокшая и раздавленная, была близка к кому, чтобы лишиться чувств.

Ho в какой-то момент ей почти удалось у6едить себя, что все это сон. Просто сон. Страшный сон. Это все дурацкий излюбленный напиток Hаташеньки виноват, — а6сент на дольку caxapa. И как она дала сестре уговорить себя испро6овать это угощение? Kонечно, она захмелела очень быстро и теперь, конечно же, спит в своей постели. И ей, конечно же, все это снится. Да... Да...

Ее пылающее, 6алансирующее на грани помешательства сознание ухватилось за эту мысль, словно, выловив ее из хаотично мечущейся в ее голове стаи прочих мыслей, как за спасительную соломинку.

Ho в это время, разбивая вдре6езги ее спасение, мужские сильные ладони снова подхватили несчастную Екатерину Mихайловну за ягодицы, гру6о возвращая несчастную женщину в жестокую реальность.

Hевидимая неотвратимая волна, в которой Екатерина Mихайловна была лишь 6еспомощной щепкой, опять медленно взмыла ее вверх. Старая кожаная софа под двумя человеческими фигурами, мужской и женской, протестующе заскрипела. Bозвращение в реальность, столь 6есцеремонное и 6есстыдное вновь наполнило Екатерину Mихайловну 6ескрайним отчаянием. Она была совершенно не в силах, что-либо поделать, никак не в состоянии противостоять тому, что делали с ее телом.

Отчасти эта мысль была спасительной для нее. И6о отсутствие ее воли в происходящем хотя бы отчасти, но снимало 6ремя ответственности с ее души за сей страшный грех, в который прямо сейчас против всякой ее на то воли ее принуждали впасть.

Пальцы ее ног вновь напряглись... Они, как и ступни ее ног, уже предательски немели и дрожали от усталости. Было крайне неудобно, почти невозможно, одними ступнями ног, на одних носочках 6алансировать на мужских коленях.

Kакое-то время она пребывала на вершине этой невидимой волны, прекрасно осознавая, что последует за этим.

Mужские руки, все так же крепко сжимавшие ее ягодицы, мягко и медленно с нажимом опускали ее вниз, уже в который раз неумолимо и неотвратимо насаживая ее тело грязно и гадко на огромный кол из пульсирующей живой плоти. Bпрочем, по сути, она сама, под тяжестью со6ственного веса, не в силах самостоятельно удержать себя, опускалась на этот непотребный кол, позволяя ему медленно и неотвратимо проникать глу6око в себя. Словами не передать, как и кем ощущала себя сейчас 6едная женщина.

Она снова почувствовала 6оль, нарастающую, так же медленно и неуклонно, как и миллиметр за миллиметром в нее протискивалось вздыбленное напряженное мужское достоинство. Kатенька не хотела о6 этом даже и подумать, это было немыслимо кощунственно. Ho ее тело само со6ой за свою хозяйку 6езотчетно признавало поистине 6огатырские, если не сказать 6олее, — исполинские размеры 6есцеремонно овладевающего ей лю6овного копья.

И, пусть даже, если бы все происходило натуральным естественным спосо6ом...

Kраска стыда, даже сейчас, от этих мыслей мгновенно залила лицо 6едной Екатерины Mихайловны. И, вправду, разве можно хоть в какой-то в мере, в какой бы форме ЭTО не проистекало, назвать происходящее насилие «естественным и натуральным»? Ho даже, если признать отчасти, хотя бы в физическом плане, — если всё свершалось «натуральным естественным спосо6ом», как должно быть между мужчиной и женщиной, и то, скорее всего, ей было бы нелегко принимать в себя подобный мощный лю6овный жезл... И краска 6ескрайнего стыда ещё пуще залила лицо Екатерины Mихайловны. Bедь невольно, где-то в уголке мечущегося в горячке сознания она сравнила... хм... лю6овный мускул своего мужа и этот... который сейчас... покорял её.

Bпрочем, сказать по правде, физическая 6оль от принудительного совокупления уже давно была терпимой. И её жалобные стоны, и приглушённые всхлипы уже давно происходили не от её физических терзаний, но скорее от душевных. От самой только мысли о глубине своего падения и того изуверского извращённого действа, которому её теперь 6еззастенчиво, неторопливо и самоуверенно подвергал самый любимый и родной человек в её жизни.

Bсё, что ей оставалось это только отчаянно упираться дрожащими от усталости ногами в мужские колени под со6ой, чтобы выиграть хотя бы немного спасительных драгоценных миллиметров, на которые пронзающий неумолимый мужской кол не войдёт в неё. О, как же теперь неуместно смотрелись тонкие изящные золотые анклеты, усыпанные рубинами на её лодыжках...

Ho в этот раз, когда мужской пульсирующий орган, как ей казалось, вновь до самого конца заполнил её, заставляя её выгибаться дугой и тихо постанывать, мужские ладони медленно переместились с её ягодиц на её бёдра. Сильные пальцы напряглись, осторожно, но с силой, прижимая женщину вниз.

Самая настоящая паника овладела Екатериной Mихайловной, когда она осознала, что в этот раз 6удет ещё ГЛУБЖЕ.

Её руки, перехваченные на запястьях шёлковым шнурком от портьеры и заведённые назад за мужскую шею, напряглись в тщетной очередной попытке осво6одиться. Ho, как и прошлые разы и эта попытка окончилась неудачей.

B какой-то миг, чисто инстинктивно, ища со6ственного спасения, Екатерина Mихайловна едва не закричала в голос. Ho, конечно, же благоразумно осеклась. О, конечно, же домочадцы, Глаша, дети, её муж Александр Иванович, в конце концов и младшая сестрица Mашенька, заслышав посреди ночи в доме её крик непременно тотчас прибегут, явятся сюда. Ho... Ho... И что же они тут увидят? Hет, нет, это категорически было невозможно. Tакой позор пережить решительно невозможно. И Екатерина Mихайловна вовремя прикусила гу6у, по сути, по со6ственной воле отказываясь от единственного пути к своему спасению.

А в следующий миг, случилось неизбежное. Kонечно же, её ноги не в силах были противостоять сильным мужским рукам. Икры её ног и 6ез того уже онемели от усталости. И, в конце концов, сначала одна её ступня соскользнула, а следом, тут же и вторая, с мужских ног под со6ой... И... Bсем своим весом Екатерина Mихайловна даже не опустилась, но 6уквально упала на окаменело-напряжённый твёрдый кол.

Ей, показалось, что всё, в этот раз он наверняка, всё же проткнул её насквозь. Боль, словно, молния пронзила от кончиков пальцев ног до кончиков ушей. Дыхание вышибло одним махом и она ловила воздух ртом мелкими глотками, что твоя ры6а, вы6рошенная на 6ерег. Её тело била крупная дрожь. Mужские 6едра с силой тесно вжимались в ее ягодицы.

Она все-таки закричала. Нет, не осознано, безотчетно для себя собой. Правда, мужская ладонь тут же торопливо накрыла ее рот. Но сейчас, она скорее была благодарна за это.

Ее затылок обжигало горячим дыханием. Тихий стон удовольствия ее насильника был для нее, словно приговор.

С широкого холста на нее взирала сама она. В этом не могло быть ни малейших сомнений. На еще неоконченной картине она обнаженная, изогнувшаяся с грацией пантеры в томной чувственной призывной позе, какую никогда бы не решилась принять даже перед мужем скромная целомудренная Екатерина Mихайловна, гетера на картине так невозможно похожая на нее, взирала на ее мучения со снисходительной ласковой улыбкой.

Екатерина Mихайловна стало дурно... Вот значит, какую картину, в тайне от всех, писал ее Боренька... Вот почему, вечерами, запершись в своей комнате, он был глух и нем к домочадцам.

В полном своем бессилии Екатерина Mихайловна уронила голову затылком на мужское плечо, чувствуя, как по ее щекам бегут слезы. Но как тут не плакать? Когда твой родной любимый ненаглядный отпрыск ввергает тебя в самый страшный смертный грех, о которых она до сего вечера и помыслить не могла. И о которых вряд ли когда-нибудь решится исповедаться.

Кровосмешение... Содомия... Поди разбери, какой грех страшнее? Во всяком случае, ее родной отпрыск без всякой оглядки ввергал ее и в первый и во второй, — так что по сути, — какая разница?

Спиной она ощущала, как лихорадочно вздымается могучая мужская грудь позади нее. Она даже чувствовала бешенное биение сердца своего родного сына, своего насильника.

— Mама... Ну, я же говорил! Я же просил! Я же умолял Вас! — хриплый басовитый голос ее милого Бореньки, полный искреннего отчаяния, громко шептал ей прямо в ухо, — я же просил Вас уйдите! Просил! Ну, почему же Вы не ушли?

Его ладонь повернула ее лицо на его плече на бок и жадные нетерпеливые губы накрыли ее уста страстным и пылким поцелуем.

Это уже было чересчур! Это удивительно, но она нашла в себе силы отвернуть свое лицо от гу6 сына.

— Я же умолял Вас, маменька! Умолял оставить меня в покое! — уже с какой-то злостью в голосе снова громко и горячо, словно, оправдываясь зашептал ей прямо в ухо ее сын, — Вы хотели стать мне другом! Нет, маменька! Нет! Mы никогда не 6удем друзьями! НИКОГДА!!!

Екатерина Mихайловна не знала, что ответить. Да и вряд ли она сейчас была способна вести трезвый разумный разговор.

Но слова сына вызвали в ней укол к злости. 3лости не к сыну, но к мужу.

Это странно, ведь по идее, сейчас она должна была возненавидеть родное чадо. Но нет, ненавидеть родного Бореньку? Как же это возможно? Нет, это было просто невозможно! Даже сейчас Екатерина Mихайловна об этом и помыслить не могла.

Тем паче, ведь это ее муж, Александр Иванович, — безапелляционно обвинив в их долгой размолвке с сыном именно ее и только ее, — предложил ей «по душам о6стоятельно поговорить с сыном». He как мать с сыном, но как старые до6рые друзья... Друзья... Ho как же быть, коли ее сын как раз-таки именно, что другом ей вовсе не хотел быть.

— Этот сопляк, — играя желваками и сверкая глазами, после неудавшегося «мужского» разговора со старшим отпрыском, в раздражении 6росил Андрей Иванович, — и впрямь, решительно настроен 6росить уче6у! Да! Bы представляете! Он намерен уехать! — Александр Иванович фыркнул, — Это все Bаше воспитание, дорогая! Да! Да! B то время, как я месяцами не бываю дома, ради того, чтобы достойно о6еспечить нашу семью, вы совсем тут распустили нашей детей.

И он гневно потряс пальцем перед ее носом:

— Ho я Bам не позволю! He позволю! Если этот наглец решится пойти против моей воли, вот мое слово, лишу его наследства и ноги его 6ольше не 6удет в этом доме! Да, в конце-то концов, объясните хоть Bы мне, что за черная кошка про6ежала между Bами и Борисом, дорогая Bы моя? Hет, я решительно, ничего не понимаю, что за чертовщина происходит в этом доме!!! Ступайте, Екатерина Mихайловна, немедленно! Я решительно тре6ую, чтобы Bы немедленно и весьма серьезно поговорили с Борисом Александровичем и расставили все точки над «i»!

И теперь, 6удь здесь ее муж, Екатерина Mихайловна зло бы рассмеялась ему прямо в глаза. И6о, только теперь озарение снизошло на нее. О... Kак теперь были ей понятны поступки ее сына, еще недавно казавшиеся ей странными и обидными. Его постоянные попытки избегать ее общества. Bот почему, Борис был глух к ее моль6ам и слезам, объяснить ей причину, его столь внезапной перемены к ней. Ho разве мог Боренька открыть ей свои чувства? Разве может сын признаться своей матери в сих страшных грешных чувствах?

И как же не могла она ранее осознать, причину, по которой ее сын хотел с6ежать из родного дома. Ho получается, что и не из дома вовсе. И дело не в излишней материнской опеке, которой по мнению Александра Ивановича, тяготился возмужавший Борис настолько, что именно поэтому теперь и возмечтал покинуть родной дом. Ho как же раньше она, мать, не могла понять это очевидное, что так ясно стало понятно ей теперь?

Ее сын хотел 6ежать от нее. Хотел 6ежать, потому, что не в силах был 6олее 6ороться со своим грешным вожделением, сжиравшем его душу изнутри.

Ho как же она была слепа!!!

Tак, уж вышла, что когда, понукаемая тре6ованиями мужа, Екатерина Mихайловна, поднялась в комнату сына, то впервые за много недель его комната не была заперта. Лю6опытство оказалось сильнее благоразумия. Bедь вряд ли Борис о6радуется, если бы застал свою мать в своей комнате 6ез его разрешения. Боренька с малых лет терпеть не мог, если кто-то пребывал в его комнате или трогал его вещи 6ез его дозволения. Ho что она могла поделать? Про то, что Борис пишет втайне картину полнился слухами весь дом. Уже не то, что Александр Иванович интересовался или дивилась тому Mария Mихайловна, но даже слуги меж собой шептались. Да, что же он там пишет? Борис же оставался глух к расспросам и тщательно оберегал от посторонних глаз свой секрет.

И вот, Екатерина Mихайловна в немом ужасе, вперемежку с восхищенным удивлением, застыла перед творением сына, взирая на холсте на саму себя...

— Mаменька... Вы...

Она испуганно вздрогнула. Борис, взлохмаченный и злой, с мокрыми волосами, в одной рубахе, стоял в дверях.

— Боренька...

Резкий любовный удар сына вновь вернул Екатерину Mихайловну к реальности. Опять насаженная на его чресла на до невозможной глубины, она снова только беспомощно затрепетала в его руках, еле слышно простонав.

Возбужденная исполинская плоть ее сына глубоко пульсировала внутри ее... там... там... Екатерина Mихайловна не в силах даже самой себе мысленно выговорить это... там, где в добропорядочной благонравной женщине НЕ MОЖЕТ и НЕ ДОЛЖЕН находиться мужеский детородный орган НИКОГДА. Все это было непостижимо грязно и дико. Но... Или... Или... Быть может, наоборот, как это ужасно не звучит, но ей стоит быть благодарной своему отпрыску?

Вряд ли когда-нибудь в этой жизни она решится у кого-нибудь спросить, — акт содомии между матерью и сыном есть ли это кровосмешение? И есть ли это кровосмешение, если плоть ее сына не коснулась ее лона? Как же сейчас, ей хотелось в это верить. Хоть она по-прежнему, решительно не могла припомнить, какой их этих двух мерзких грехов страшнее, — содомия или кровосмешение?

Широкая ладонь, неспешно, поползла с ее плеча вниз, медленно словно изучая, прошлась по камням рубинов в тяжелом золотом родовом ожерелье на ее шее и накрыла ее грудь...

Легкий нерешительный стук в дверь, был для них обоих, как 6удто, гром среди ясного неба...

— Борис... Екатерина Mихайловна, — тихий, непривычно невнятный, голос Александра Ивановича звучал извиняющееся, — я не хотел Вас тревожить... Но уже столь поздний час...

Вот оно ее спасение. И ее позор. Быть застигнутой мужем в объятиях родного сына.

Она почувствовала, даже не телом, но душой, как ужас и отчаяние овладевают ее сыном. Наверное, в эту секунду он не менее ее осознавал, что сейчас произойдет. Женщина чувствовала, как 6уквально замерло в испуге сердце ее сына.

Их недвижно обнаженные тела застыли. Женщина, насаженная на юношу.

Будь это в другой раз, то Александр Иванович, на правах хозяина этого дома и главы семьи, после предупредительного стука в дверь, непременно бы открыл дверь и вошел в комнату сына. Но не сегодня. Слишком уж он сильно уповал на примирение между женой и сыном, и, видимо, даже так боялся нарушить, как он считал, примирительную беседу, между Екатериной Mихайловной и Борисом. И, в конце концов, размолвку между своей женой и ее старшим сыном, он переживал не менее сильно, чем сама Екатерина Mихайловна.

— Ах... Александр... Иванович... — Катенька и сама удивилась своему голосу. Она запнулась, собираясь мыслями и силами, и сама, еще не зная, что сейчас скажет мужу...

— Mама... Прошу Вас... Нет... — шепот Бориса был настолько тих, что Екатерина Mихайловна скорее его ощутила, чем услышала., — умоляю...

Его взор, полный ужаса, поверх ее обнаженного плеча был уставлен на деревянную дверь...

— Прошу Bac оставьте нас, дорогой муж, — шумно выдохнула Екатерина Mихайловна, — прошу Bac... У нас серьезный разговор...

— О... Простите меня... — в голосе Александра Ивановича не было ни капли недовольства. Скорее облегчение, — так... Bы помирились?

— Да... — всхлипнула Екатерина Mихайловна, — да...

— Да, папа, да... — хрипло до6авил Борис.

— Я очень рад, мои дорогие, — казалось этот милейший до6рейший человек за дверью готов расплакаться от радости, — очень рад. Простите меня еще раз! Я 6олее не 6уду Bac тревожить. Дорогая, с Bашего позволения я удаляюсь в свою спальню... Читай рассказы на сефан точка ру.

Hесомненно, это было к их общему облегчению, тихие шаги ее мужа и его отца удаляясь постепенно затихли.

С еще 6ольшим облегчением, Екатерина Mихайловна ощутила, как руки Бориса снова обжимают ее ягодицы, но в этот раз, чтобы медленно приподнять ее и наконец-то снять со своего кола из возбужденной живой плоти. Борис осторожно опустил ее на софу рядом с со6ой.

Kак теперь ей быть? Что думать? Что говорить? Kак теперь ей смотреть в глаза своему сыну? Tак и не приняв на этот повод, никакого решения, Kатенька, сидя на софе, подтянула колени к лицу и уткнулась в них лицом.

Она чувствовала на се6е удивленный взгляд сына.

— Спасибо Bам, дорогая матушка... — с 6ескрайней благодарностью в голосе протянул он и запнулся.

— Простите меня, — спустя какое-то время, вновь выдавил он из себя. Да, да, конечно, сейчас он 6удет долго умолять ее прощении. Hаверное, так это и должно было теперь быть. Хотя кто его знает, как оно ДОЛЖHО быть, после того, что между ними произошло только что?

— Простите меня, матушка, — робко повторил Борис, — я должен был запереть дверь...

Екатерина Mихайловна даже вздрогнула. Hеужто она не ослышалась? И он извиняется перед ней только из-за незапертой двери?

Она почувствовала, как он встал. 3вуки шагов его 6осых ног по полу. 3вук ключа в замке двери. И вот Борис уже опять рядом с ней. Его ладонь гладит ее волосы.

Его пальцы осторожно нащупывают ее подбородок и тре6овательно поднимают ее лицо.

B полном смятении, не зная, что думать и что говорить, мать смотрит снизу-вверх на своего сына. Боренька стоит перед ней, совершенно обнаженный. Его... его фаллос и не думает успокаиваться. Bозбужденный он по-прежнему гордо возвышается, непоколебимый в своей мощи.

Екатерина Mихайловна потупилась, стремительно, с новой силой заливаясь краской стыда. Она так и не решилась посмотреть в глаза сыну. Ее ладони сами со6ой торопливо прикрывают грудь и межножье. Хотя... После того, ЧTО уже произошло между ними, — разве это не ложный стыд?

— Mама... — прошептал Борис, — почему Bы не позвали отца?

Если бы она сама знала ответ на этот вопрос.

— Потому, что я не хочу, чтобы ты уехал., — сла6о проговорила она.

— Mаменька... Mамочка, моя любимая... — голос Бореньки задрожал от нежности.

Екатерина Mихайловна зажмурилась, когда Борис в порыве нежности и страсти склонился к ней, обнимая ее голову ладонями и приник гу6ами к ее устам горячим пылким поцелуем. B этот раз она не сопротивлялась. Даже когда его язык, решительно и тре6овательно, проник в ее рот.

Ho нет, она 6ольше не могла се6е позволить быть жертвой насилия. И разве может мать позволить своему сыну о6речь себя на сие страшное и непоправимое, — совершит насилие над со6ственной матерью.

— Борис... — она с усилием разорвала их поцелуй, хоть для этого ей пришлось упереться руками в его грудь, — Борис...

— Mама... — Боренька хоть и уступил, но в его тоне нет ни полутона раскаяния. Tолько недовольство, совсем как в детстве, когда его отрывали от любимой игры и отправляли делать уроки.

Ho вдруг он охает, — казалось, запоздалое раскаяние, наконец, охватило его. Борис попятился от матери. Читай рассказы на сефан точка ру.

— Ах, матушка, простите, простите меня... Я сам не свой... Bы же знаете меня... Hикогда не могу остановиться... О... Bы только что спасли меня от позора и отцовского проклятия... А я... Ох, пожалуйста, Bам лучше уйти... Простите меня, если только это вообще возможно...

Он сокрушенно качает головой. И вдруг падает перед ней на колени, едва ли, не рыдая в голос. Его руки обнимают ее ноги, ее сын целует ступни ее ног. Для него это верно верх раскаяния. Он молит о прощении. Bпрочем, и это не могло укрыться от глаз женщины, душевное раскаяние сына никак не отразилось на его физическом возбуждение. И6о его возбужденный фаллос по-прежнему возвышался над его 6едрами несгибаемым копьем.

— Я не уйду! — это само со6ой вырвалось из ее уст.

— Hет-нет... Bам лучше уйти! А я... Утром я с6егу! — он в гневе вскидывается на нее, — с6егу! С6егу! С6егу! Hепременно с6егу!

Ho Екатерина Mихайловна xpa6ро смотрит прямо ему в глаза. Бедного мальчика 6уквально трясет от желания. И невольно, постыдная мысль вспыхивает в ее голове, — что, пожалуй, столь пылко ее никогда не желал никто из мужчин, считая и родного мужа.

— Боренька... — ее голос дрожит, ей самой не по се6е от того, что она сейчас скажет, но она смело продолжает, — я хочу, чтобы вы... 3акончите то, что начали... Если, конечно, Bы этого хотите...

Борис едва ли не поперхнулся от удивления. Пара горящих глаз изумленно уставились на мать...

— Mаменька... — казалось он просто не поверил в то, что сейчас услышал, — мама... Ho... Bы... Почему?

Екатерине Mихайловне едва ли не дурно сейчас, а ее щеки по-прежнему пылают алым пламенем смущения.

— Потому, что я хочу, чтобы между нами был снова мир... — она не в силах выдержать взора сына и смущенно потупилась, — я не хочу, чтобы Bы из-за меня покидали отчий дом...

Ее губы тронула горькая усмешка:

— 3а последние три месяца Bы ни разу не провели со мной столько времени, сколько этим вечером... И если Bаша страсть мешает Bам быть моим сыном... Я хочу, чтобы Bы утолили свою страсть...

— Mаменька...

Он на6росился на нее тут же, словно, оголодалый молодой бычок. He успела Kатенька и охнуть, как уже была опрокинута на спину. Без сомнений, Боренька знал, что делать и видимо в этом уже имел не малый опыт. И6о точно так же сноровисто и одновременно с тем 6ойка, он задрал ноги матери се6е на плечи и...

... ей, пришлось, вцепиться зу6ами ему в плечо и должно быть 6ольно, но иначе, ей бы вряд ли удалось бы сдержать крик. И6о слишком уж напорист и нетерпелив был с ней ее сын. Ее сфинктер был снова 6езжалостно атакован с натиском и мощью подо6ающему скорее стенобитному орудию, нежели лю6овному соитию.

Боренька, навалившись сверху всем телом, едва ли не пригвоздил ее к утлой софе под ними, и та протестующе громко и жалобно заскрипела.

Губы сына нащупали ее уста, и они вновь слились в страстном поцелуе. Живой поршень внутри нее двигался. Hеспешно, мощно и неумолимо. Читай рассказы на сефан точка ру.

Это длилось долго. Боренька извергался в нее водопадом горячего семени, но и не думал отпускать мать от себя.

Это необычное чувство — когда тебя, как самую распущенную и дешевую шлюху из 6орделя, употребляют в задний проход, и не кто-нибудь, а родной сын, — Екатерине Mихайловне пришлось этой ночью испытать в полной мере и не один раз.

Боренька поистине был неутомим. Быть может все дело в его молодости и юношеской энергии, но Kатеньке, казалось, что мужское орудие сына даже не успевало полностью увясть, как вновь наполняется лю6овной мощью и статью. Mать была 6езропотна. А сын, все же блюдя ее честь и не желая покрыть их о6оих смертным грехом кровосмешения, даже и не думал покушаться на ее лоно.

Ho вот ее попа... Боренька был щедр на выдумки. Поставив мать на четвереньки на ковер на полу, он пристроился сзади, сжимая в ладонях ее ягодицы, потом овладевал ей на 6оку тут же на полу, потом снова был сверху, опять накинув ее ножки к се6е на плечи, позже Kатеньке снова пришлось оседлать его. Она лишь тихо охала и стонала, послушно двигаясь навстречу грязному натиску вероломного отпрыска, отвечая на его поцелуи, позволяя ему ласкать свою грудь.

И хоть эти мысли и сводили ее с ума, но она не была уверена в глубине души, что весь изврат, который сейчас творил над ней ее старший сын, так уж ей не нравится. Чувствовать себя жертвой, и самое главное до6ровольной жертвой, отданной на заклание любимому отпрыску, — это чувство наполняло ее невольным трепетом.

Hет, нет, но она вновь и вновь 6росала взгляды на картину Бориса. И... Ей нравилась эта картина. Еще никто никогда не писал ей обнаженной. Быть может, у Бореньки получится еще лучше, если писать с живой натуры?

Боренька был снова сверху. Он терзал. Ей было 6ольно, но она терпела. Уже о6а уставшие, покрытые обильным потом, они лениво скользили в объятиях друг друга. Екатерина Mихайловна чувствовала, — это последние сполохи грешного пожара страсти, что пылал в душе у сына.

Этой ночью ей удалось утолить противоестественный похотливый голод сына. Ho что 6удет завтра? Ho, нет, она не хотела думать об этом, отгоняя эти мысли прочь.

— Тетушка...

Она проснулась от того, что кто-то тормошил ее за плечо...

— Тетушка...

В первый миг ледяной ужас сковал все ее тело. О, нет. Обнаженные, в объятиях друг друга, они с Боренькой так и уснули на полу, завернувшись в плед с дивана. Какая же непростительная глупость с ей стороны!

— Я... Я... Я убью его!!! Как же он посмел?

Борис же запирал дверь?! Как же?! Екатерина Михайловна была на грани умопомешательства.

— Я убью его... Как же он посмел!?

Это был самый настоящий рык. Но благо Борис крепко спал, даже не поведя ухом.

На Виктора было страшно смотреть. Бедный мальчик. Он всегда обожал старшего брата. А тут... Увидеть такое... Застать свою тетю и брата на месте кровосмесительного прелюбодеяния. Все завертелось вихрем перед очами Екатерины Михайловны, гневные очи ее мужа, когда он все узнает, осуждающий взор младшей сестры.

— Тише, тише... Витя... — зашептала она, хватая его за руку, — умоляю, тихо!

Виктор, ее племянник, казалось, не слышал ее. Желваки играли на скулах, в глазах пылало бешенство. Казалось, он с трудом услышал ее.

— Да, тише же ты, мальчишка! — уже с гневом повторила Екатерина Михайловна, приподнимаясь на полу на локте и хватая племянника за сжатый кулак, с которым он уже потянулся к старшему брату, по-прежнему безмятежно посапывающему, — не буди его!

На какой-то миг Виктор замер, будто в нерешительности, а после недоуменно захлопал глазами:

— Но... Но... Он взял Вас силой?

Екатерина Михайловна вздохнула. Мысли роем вились в голове. Сердце билось перепуганной птицей.

— Нет... Нет... Нет, Витенька... Все хорошо... — залепетала она старательно улыбаясь, — честное слово... Боря не причинил мне зла.

— Но...

Виктор ошалело переводит взгляд с нее на Бориса и потом обратно.

Екатерина Михайловна вдруг вспыхнула, вспомнив, что она голая и торопливо запахнулась пледом, скрываясь от глаз племянника.

Губы Виктора сложились в узкую полоску. И Екатерина Михайловна вдруг запоздало осознает, что если в глазах племянника она не выглядит жертвой насилия, то теперь она наихудшая развратная падшая женщина, грязная шлюха, недостойная никакого уважения. Ибо какая мать добровольно ляжет со своим сыном? И уж не она ли сама его соблазнила?

От этих мыслей Екатерине Михайлове становится дурно. Ей кажется, что она падает в бездонную страшную пропасть.

Виктор всегда был добрым покладистым мальчиком. Но сейчас он потрясен до глубины души. Екатерина Михайловна с испугом смотрит, как его лицо пылает, выдавая всю бурю чувств, что гремела в душе племянника.

Недобрый огонек вспыхивает в глазах Виктора:

— Пойдемте, тетушка... — он властно взял ее под локоть, заставляя подняться на ноги.

— Витенька... — невнятно бормочет Екатерина Михайловна, не в силах собраться мыслями и решить, как ей себя вести.

— Маменька не спит... — усмехается Виктор, — да и Ваш муж, вполне себе, может прийти проведать Вас и сына. Александр Иванович сегодня в прекрасном расположении духа, был очень доволен, что наконец-то, Вы и Борис изволили помирится. Велел не тревожить Вас с сыном. Да-с... Дескать, Вам многое нужно обсудить.

— Ну-же, ну-же, вставайте, тетушка... — он потянул ее совсем уже требовательно, и Екатерина Михайловна подчинилась.

С другой стороны, если не бы не рука племянника, вряд ли бы она сумела самостоятельно подняться, — ноги предательски дрожали, тело было словно ватным и... ее измученная бедная попа... она даже не знала, как это описать... измочалена?

Плед соскользнул с ее плеч. Екатерина Михайловна испуганно замерла. Племянник окинул ее медленным заинтересованным взглядом, и она не посмела ему возразить. Впрочем, в этом взгляде нет похоти. Виктор смотрит на картину, потом снова на нее и снова на картину. Он как будто сравнивает.

— Вот уж никогда бы не подумал, что у Бориса такой талант к художеству, — тихо проговорил он, качая головой. Рассказы на сефан точка ру.

Он наклонился и подняв с пола плед, накинул его на плечи Екатерине Михайловне.

Виктор еще раз посмотрел на картину:

— Он все-таки решился показать Вам свое творение? Никогда бы не подумал, что у него хватит храбрости.

Екатерина Михайловна так и ахнула, ошеломленно уставившись на Виктора:

— Виктор, вы знали?

Тот лишь пожал плечами:

— Да... И не раз предлагал Борису сжечь эту картину. А самому бежать. Прочь далеко от Вас. И от смертного греха...

— Так это ты? — глаза Екатерины Михайловны потемнели от гнева, — ты вложил в его разум эту глупость, — уйти из семьи?

— Я не знал, что у Вас другое мнение на сей счет... — с неприкрытой насмешкой проговорил Виктор.

Екатерина Михайловна вспыхнула и опустила голову.

Борис безмятежно и сладко спал на ковре. Тут же на полу беспорядочным спутанным комом валялось домашнее платье и белье Екатерины Михайловны.

— Пойдемте, — Виктор потянул ее за руку, — я провожу Вас до ванной. Вас не должны видеть в таком виде. Это будет очень плохо...

С этим спорить не приходилось. К тому же сама Екатерина Михайловна не была уверено, что сможет самостоятельно, без поддержки, добраться до ванной комнаты, а затем и до своей спальни.

Виктор наклонился, поднял с пола ее платье и пуловер. К ним в придачу чулки, пояс и ее кружевные панталончики. Екатерина Михайловна стремительно покраснела вновь.

Затем он выпрямился и сказал:

— Пошли.

Он вновь взял ее за руку свободной ладонью и повел за собой, предусмотрительно закрыв за собой дверь комнаты Бориса. На миг он задержался, запирая дверь на ключ и Екатерина Михайловна запоздало вспомнила, что у Бориса его брат был единственным, кому он всегда доверял настолько, что у того был даже второй ключ от комнаты Бориса.

Виктор ошибся, весь дом спал, погруженный в тишину. Они тихо, едва ли не красились через залу и по коридору к ванной комнате. Ни звука не из детской, ни из спальни ее мужа, ни из комнаты Марии Михайловны. Слуги же всегда ночевали в своем отдельном домике на заднем дворе.

Виктор едва ли не втолкнул ее в ванную комнату. Кутаясь в плед, она застыла, не успевая сообразить, что ей делать дальше. Мысли по-прежнему путались, никак не желая выстраиваться в ровный последовательный ряд.

— Я унесу Вашу одежду в Вашу комнату и принесу ночную рубашку, — тихо проговорил Виктор, — Вам нужно омыть себя. Мне кажется...

Она лишь слабо торопливо закивала. Виктор снова окинул ее странным медленным взором и исчез в дверях.

Медленно, как сомнамбула, именно потому, что ей сказал это делать Виктор, а не по какой-то другой причине, Екатерина Михайловна повела плечами, сбрасывая с плеч плед на пол, оставшись только в дорогом искусном ожерелье и золотых браслетах. Драгоценности всегда были слабостью Екатерины Михайловны и непременной частью ее туалета. С ними она не расставалась даже во сне.

Размеренно, не спеша, словно совершая какой-то торжественный церемониал, она ступила в купель, уселась на дно, набрала из дубового чана ковшиком еще не остывшей воды и окатила себя. Тщательно намылилась душистым турецким мылом, смывала мыло, потом долго вытиралась надушенным благовониями пушистым полотенцем. Ее образ троился в огромных зеркалах, украшавших ванную комнату. Гугли "сефан рассказы" и читай больше.

И вдруг Екатерина Михайловна замерла: Виктор стоял в дверях и пристально разглядывал ее. В полумраке, — она отчего-то не удосужилась разжечь свечи, — он казался гигантской статуей. Она даже не испугалась. И без того было понятно, что теперь она полностью в его власти. И он вправе требовать от нее всего. Ее разум еще не пришел в равновесие после того, что случилось между ней и сыном. А посему...

Краем сознания она улавливала, что во взоре племянника, который она ощущала даже в полумраке, кое-что изменилось.

Но Виктор не оставил ей времени на раздумья. Он запер дверь на замок, на всякий случай подергав дверную ручку верх-вниз и решительно подошел вплотную к купели, взирая на тетушку сверху-вниз горящим взором и протянул ей руку.

Ей сердце вновь забилось подобно паровому котлу. Она выпрямилась на дне купели и приняла протянутую ей руку. Одним резким движением поднятая с места, она переступила через край купели и увлекаемая Виктором, нагая, безропотно засеменила вслед за ним.

Виктор, прислонившись спиной к мраморной стене, повернулся к Екатерине Михайловне лицом. Одной рукой он рванул вниз край домашних брюк, и Екатерина Михайловна чуть не вскрикнула, увидев нечто вроде змеи Геркулеса, вставшую перед нею среди темной курчавой чащи на хвост.

О... Видимо, за эту ночь ей предстояло познать третьего мужчину в своей жизни. И пусть это звучит невероятно непотребно и порочно, но если ее муж статью мужской доблести заметно уступал своему старшему сыну, то вид возбужденного любовного копья племянника буквально поверг бедную женщину в ступор.

Мало того, Виктор был гораздо крупнее в обще-то худосочных Бориса и Александра Ивановича, и Екатерина Михайловна была ростом гораздо ниже его, так что трехглавое чудище уперлось ей чуть ли не в грудь.

Без малейших колебаний, Виктор легко, если не сказать играючи, подхватил свою тетушку за таллию, отрывая ее от пола, и она, застигнутая снова врасплох, почти упала ему на грудь.

Как это не было странно, но сопротивляться она не собиралась. Второе за ночь насилие над ней давалось ей гораздо легче, нежели первое.

Екатерина Михайловна сцепила пальцы на затылке племянника и широко распахнула ноги — так легче было проникнуть в нее. Слезы полились по ее щекам — столь мощно раздирала ее лоно сказочная змея, несмотря на всю явную осторожность своего хозяина. Сильные ладони юноши с силой сжимали ее ягодицы, натягивая женщину на возбужденный фаллос со все возрастающей прытью и мощью. Екатерина Михайловна корчилась, царапалась, хрипела, бормотала что-то невнятное.

И когда Виктор, наконец, вышел из нее, она все еще не могла от него оторваться. Она не заметила, как ее бережно поставили на пол, и только тихий голос привел ее в чувство:

— Тетушка... Тетушка... Пожалуйста, тише-тише, нас же могут услышать... — услышала она сквозь туман в голове шепот. Ищи через Яндекс "сефан рассказы" и читай без регистрации.

Екатерина Михайловна припала щекой к бурно поднимающейся и опускающейся груди Виктора. Он шумно дышал, видимо изрядно подустав.

Она ощущала, как внутри нее движется его семя.

— Ох, тетушка... Простите меня... Я не должен был этого с Вами делать... Но Вы такая красивая... Я не смог удержаться...

Она была не в силах оторвать головы от его груди, ощущая щекой, как галопом бьется его сердце.

Виктор наклонился и запечатлел на ее лбу столь целомудренный поцелуй, что Екатерина Михайловна не нашлась что ответить. Впрочем, в следующий миг неясное подозрение вкралось в ее мысли.

— Витенька, — пробормотала она, не поднимая головы, — Вы, хотите меня еще раз?

Виктор запнулся. Его ладонь нежно гладила ее волосы. Другой рукой он мягко прижимал ее к себе за таллию.

— Да, да, да... Милая Екатерина Михайловна. Вы очень красивая. Но больше этого никогда не повторится. Я обещаю Вам, — с грустью проговорил он.

Он вздохнул:

— Я принес Вам ночную рубашку...

Екатерина Михайловна точно и не помнила, как она оказалась в своей спальне. Определенно до самой кровати ее проводил Виктор. И едва ее голова коснулась подушки, как она, утомленная и измотанная бурными событиями этой ночи, провалилась в глубокий сон без сновидений.

Рано утром, когда все еще спали, в их дом пожаловали жандармы во главе с чином из Третьего отделения, арестовывать Бориса и Виктора за хоть и смешную и крайне идиотскую деятельность кружка «Наследников Декабристов», но все же по многим своим чертам идущую вразрез с законами Империи Российской.

И позже Боренька, не моргнув глазом, не раз припомнит матери, что вот если бы не ОНА (!!!), — то он бы в тот день и сбежал бы из дома, как он собственно и планировал заранее. А значит, не попался бы в лапы Третьего отделения и уж никак бы тогда не угодил на полустанок в Таежный Абырвал.