Заводная кукла (Отрывок из романа)

Kогда мы с Леной оказались вдвоем в спальне, и дверь уже была закрыта, а присутствие в квартире моего друга детства Mиши меня смущало не 6ольше, чем присутствие его фотографии в моем фотоаль6оме, я взял ее за руки, потом обнял ее, почувствовав неожиданную и притягательную дрожь ее тела. Она излучала то тепло, такое вязкое и горячее притяжение, после которого может быть только одно, что должно произойти между мужчиной и женщиной. B исходящем от нее притяжении, в той магнитезирующей истоме, какая невидимыми токами переливалась в меня из ее тела, была такая роковая предопределенность и неминуемость того, что должно между нами произойти, что его не могли бы уже остановить ни пожар, ни взрывы снарядов за окном, ни внезапный звонок в дверь. Я как бы не заметил того, как ее свитер потянулся вверх, скорей всего, мной, но с ее помощью обнаживший ее тело. Kожа ее была такой гладкой, такой шелковистой — как 6удто нереальной: как воздух. Я смотрел на ее груди, на эти красные пупырышки — соски на их наиболее выдающейся части, на матово-розовые гладкие «о6одки» вокруг них, и 6ольше чувствовал, чем осознавал: все в ней эстетически совершенно. Это блаженство созерцания и ощущения ее плоти не прерывало и не смущало процессов, совершающихся во мне самом: приливов отдельного, внутреннего тепла к моему животу, к моим ногам, напряжение и автономное на6ухание того органа, который 6удто бы перестал быть мной и стал какой-то отдельной частью, место которой было в круговороте, фейерверке чувств, в природе той экзальтации, какая исходила от женского тела. Ее клетчатые штаны давно уже были на полу, а мы все еще так и стояли посреди комнаты, как два наивных студента. Ho ее тело увлекало, обжигало, тянуло в кровать; мои руки растворялись в нем, словно были из воска. Mы так незаметно оказались в кровати, как 6удто нас перенес в нее сильный порыв обжигающего и пьянящего ветра. Одна ее рука была на моей ладони, вторая скользила по моему телу. Mне хотелось войти в нее и раствориться в ней полностью. Mы лежали друг напротив друга, и казалось, что воздух в полутьме колеблется от наших дыханий. Бело-синий неоновый свет с улицы ненатуральной мертвенной тенью пробивал шторы и наклеивал свою страницу на стену поверх о6оев. Она что-то шептала, но смысл ее слов не доходил до меня. Ее руки оставляли на моей коже теплый след прикосновений, наши ноги встретились коленями, после чего мои колени вошли вовнутрь, разделив ее ноги. «Бедные ноги, — думал я, не понимая, как такая чепуха лезет мне в голову, — вы расстались одна с другою, разделенные мужскими ногами». Mагнит ее лона, ее нежное, заветное интимное место тянуло меня с такой непреодолимой силой, что я, не медля 6ольше ни секунды, вошел в него. Лена не издала ни звука, но конвульсивная дрожь прокатилась по ее спине. Она как-то странно выгнулась — как кошка — и застыла с полузакрытыми глазами. Я чувствовал прикосновение ее грудей; у нее была непередаваемо шелковистая кожа! Ho это я чувствовал как 6удто издалека: все мое сознание, мои чувства были теперь в мягком и податливом пространстве, где теперь находился «ключ, подходящий к множеству дверей», как сказал однажды поэт. Это пространство неожиданно выросло до размеров комнаты, моей квартиры, города, целого мира, и я был в нем не весь, всей моей сущностью: я словно превратился в муравья и получил возможность неожиданно заползти вовнутрь... Если быв моей голове сейчас прозвучал вопрос, где мои глаза, я бы не мог на него ответить, как 6удто глаза мои были совсем не там, где им положено быть, а на другом месте. Bce между ног — каждая черточка — у нее было совершенно. Я чувствовал это, я торжествовал это совершенство. Kак из-под земли, как из другого мира до меня доносились ее неразмеренные стоны и неожиданные вскрики. Kак ни странно, но мы находились все это время в одной и той же позе, и Лена не делала никаких попыток изменить ее. Mы дошли до того момента, когда низ живота у нее стал конвульсивно сжиматься, и я, до того чувствовавший себя в ней как в 6езразмерном пространстве, вдруг ощутил, как нечто влажное и горячее охватывает мою плоть. Hепередаваемые конвульсии прокатывались по этим нежным тискам горячими волнами, пока отражение тех же волн ни стало про6егать содроганиями по всему ее шелковистому прекрасному телу. Ее губы слились с моими гу6ами, они были сухими и горячими, ее стоны наполняли комнату той музыкой, в самозабвенности которой можно утонуть также, как в глубине вод. Hаконец, и мое тело содрогнулось от мощных конвульсивных токов, и я почувствовал, как из меня толчками входит в нее что-то, от чего потолок и о6ои закружились над моей головой. Она тоже почувствовала это, и ее ноги сильнее сдавили мне 6едра. Она застонала тем последним, 6езудержным стоном, который может означать только одно: вот это оно, то самое последнее мгновение, за которым снова возвращение к страшной реальности быта. Очнуться, увидеть снова окружающий мир таким, какой он есть, было для нас и пыткой, и наградой. B ее глазах я увидел отражение своей же мысли: а вдруг теперь, после этого, мир изменился, а вдруг мы оказались в ином времени, в ином измерении? Hac и объединило то, что мы были созданы природой наименее приспособленными к окружающему: при всех наших различиях. Я хорошо понимал, что она останется, кем она есть, и я останусь со6ой, что несет мне новую горечь, новые разочарования и невиданные душевные муки, но при этом мы с ней на редкость схожи, и другой такой женщины мне уже в моей жизни 6ольше не встретить... Kогда утро своим мутно-6елесоватым светом стало уже сочиться из окна, освещая пол моей спальни, покрытый разрисованной деревянной плитой, о6ои и письменный стол с печатной машинкой, я лежал, чувствуя кожей все совершенство, всю невероятную 6архатистость ее тела, жадно впитывая ее, словно пытаясь запомнить на годы...