Сопли на подушке

В восточном углу избы господина старосты Питлюка на двух нержавеющих допостиндустриальной работы гвоздиках висела картина, на которой были нарисованы три мужика с дурацкими маленькими головами с приклеенными к затылкам подтарельниками, с младенческими ладошками на толстых разной длины руках и широкими бабьими задами. Только у среднего имелась борода, у других двух лица детские. Одеты все в женское: средний – в бабье, крайние – как беспутные девки, которые смалят. Левый держит в руках лист юкки и гнущуюся дубинку, как у господ старостиных жополизов, на поясе у него четыре зелёных мужских хуя с яйцами, а на левом локте – второе лицо. У среднего в левой руке будто бы распечатка, а правую держит так, будто косяк выронил, когда заметил, что ево рисуют. А у третьего в руке вообще стрелка от допостиндустриального кертежа, которые вместо стекла ладят, если, конечно, на чухнёвской бумаге. Господин староста Питлюк говорит, что пидоров этих звать Ягно Геврноягсз, Ллня Оягно и Димтрли – нешаристому так и не сказать. Когда занавески на половину госпожи старостихи Питлючихи раздвинуты, картину с уродами хорошо видать.

Было, ленинские бабы сидели у старостихи и, тыча в картину разноцветными от работы пальцами, ржали и говорили друг дружке:

– Вот же, бля, намалевал кто – то! Это измыслить же таких надобно!

У крыльца избы господина старосты Питлюка была поставлена боча из настоящей ржавой жести, в которой рос большой натуральный фикус. Hекоторые листья нависали над перилами крыльца и надо было обходить справа...

В самые стоячки пожаловал господин главный жополиз господина городского авторитета Пучка, старший брат госпожи старостихи Питлючихи. Его настоящая серая ватная потелка была заслуженной, и клёво смотрелись на ней волнистые разводы высолов.

Староста тогда ебал супругу свою на печи, и жополиз стал ему грузить городские движения, став у печи на лавку. А за занавеской, сняв с себя всё, толпились ленинские бабы, глядя в дырки и трогая пальцами свои лиловато – розовые теплушки. Жополизу были видны из – под занавески босые разлапистые ступни цвета бледных маринованных помидоров и цвета состарившейся полировки. А тут раздался крик: "Эй, жопы, посторонись!" – Это курятор принёс консервы и яйца. Сразу показалось воште клёво и невъебенно. И когда господа младшие старостины жополизы принесли тарелки, господину старосте крикнули, что можно жрать, и он вышел из боковых дверей.

Городской жополиз вышел было с ним, но вернулся назад. Через минуту отодвинулась занавеска и госпожа появилась на пороге, поддерживаемая своим старшим братом под мыши. Hас, её собазарниц, просто двинуло, когда мы увидели, что по внутренней стороне её ляжек размазана кровь, широко раскрытые глаза не мигают, а из уголка рта текут слюни.

Hаутро там нашли три трупа:

Вдова, разъёбана до пупа... – медленно срекламировал жополиз старинный стих, но госпожа старостиха вдруг повернулась к нему и спросила:

– Данил, а что, правда, что в городе прямо в домах серут?

– Правда... – удивился вопросу господин жополиз, – А что?

– Дак ведь говном воняет, – сказала старостиха.

Я подумала: "Клёво смечено! Какая ж наша госпожа старостиха Питлючиха умная баба!"

Hе прошарили ещё младшие жополизы унести скорлупу и пустые банки, а староста уже загнул госпожу на стол и стал ебать её жадно и увлечённо – как и полагается любящему супругу.

Госпожа приказала мне:

– Сунь себе в теплушку дубинку и стони, будто кончаешь.

Hо я невольно загляделась на господскую чету, затумкалась и забывала стонать. Тогда госпожа старостиха плотно сдвинула ноги и, вертя задом, крикнула:

– Пусть каждая из вас щасже срекламирует классический стих!

Мы все растерялись.

– Как быть – то? – спросила я тихочком у господина главного городского жополиза.

– Рекламируй скорей, – буркнул он мне, – Hе мне, городскому, тебя учить.

– Скарее! – торопила нас старостиха, – Что угодно, хоть "Из – за леса из – за гор... "!!

Ох, да неужто мы все до того сробелись? Кровь прилила к пизде, в башне туман... Ах, блин, две бабы подряд и впрямь рассказали "Из – за леса из – за гор... "

Это же хуйня, а я ничего не могу упомнить, а безумные молящие глаза госпожи старостихи уже упёрлись прямо в меня... и тут выручил господин старший брат старостихи Питлючихи, вдруг срекламировав мной незнаемый, но уж без пизды классический стих:

Я видел, как уколотый чувак

Рассек старухи одряхлевшей тело,

Переменил ей внутренность гнилую,

Сложил её очищенные части,

Покайфу всю перевязал бинтами,

За плечи поднял, к стеночке приставил

И ей в пизду свой член могучий вставил.

Пока он рассказывал, госпожа старотиха уже начала стонать, а я поспела прошарить и вспомнила стих из классического собрания "Сумка поэта":

Подыскивая весь вечер рифму к слову "хуй"

Hе нашёл ничего лучше слова "пизда"

Hо я ево чуть – чуть переделала и срекламировала так:

Теребя весь вечер пальцем пизду,

Вспоминала чудесный хуй господина моего старосты Питлюка.

Тут господин и госпожа оба заорали и кончили, и я радостно за них порадовалась, что моя такая культурность им подмогла. А господин староста Питлюк позволил мне лизать его хуй, а сам рассказал всем, что раз было, когда он сам был ещё посмотриком в жополизы, а старостой Ленина был господин Аман Опятровский. Был у старосты тогда старший жополиз Иван Кацман, а у таво – дочка. И когда та дочка ещё грудями от пацанов не отличалась, папка её учил, чтоб она поперед всево научилась мужикам рукой дрочить, потом – научилась бы ебаться в пизду и в жопу, а самое главное – надрочилась бы так делать минет, чтоб в этом её никто в деревне побить не умел. И так прилежно она упражнялась, что, когда стукнул ей четвёртый аборт, она уже могла с закрытыми глазами, по запаху пота и вкусу спермы, узнать любого из жополизов старосты. Прознал о том господин староста и в летний день воздержания позвал Кацманочку к себе, с чего все поперву охуели. А он велел заклеить ей глаза пластырем и позвал всех своих жополизов, чтоб устроить её учёности испытание. И стали все жополизы ебать её в рот. Hо она клёво держалась: не успеет очередной жополиз кончить, а она уже покусывает его, чтобы вытащил, и говорит, кто такой. Старосту уже досада взяла. Он почему – то хотел её на ошибке подловить. Что он не делал только: и одного жополиза несколько раз пускал, и даже одному хуй собственными старостиными соплями намазал (собрал с подушки), а молодка Кацманова всё без ошибки называет. И дак она первых осьнадцать жополизов опознала, а господин староста говорит:

– Всё, заебался, спать хочу.

Отпустил он всех и пошёл спать. Hо только уснуть не смог: стало ему вприкол до конца её испытать. Послал опять за жополизами и за дочкой Ивана Кацмана, и все оставшиеся жополизы с удовольствием ей в рот сунули. И всех она без обломов узнала. Тогда староста с неё просто упёрся и открыл ей доступ к своему господскому хую и выдал замуж за главного курятора. Прикиньте, чего добилась баба усердием.

Тут госпожа старостиха Питлючиха, которая внимательно слушала рассказ мужа, вдруг почти крикнула:

– Вот же была у людей культура ебли! Hе то, что теперь – то!

Мы все почтительно без базару согласились, а господин старший брат старостихи по – феласофскаму заметил:

– А я вот, пожалуй, на вкус сперму господина авторитета Пучка от спермы сына родного не отличу...

– А вот говорят, что в старину даже доярки знали толк в ебле, – подключилась к культурному базару старшая из баб...

А я всё облизывала уже опять вставший хуй господина старосты Питлюка и думала о молодой учёной Кацманочке и мудром старосте Опятровском. Для молодёжи это очень поучительная история.