Стенограммы допросов. Часть 5

Опись 4689439/960 – g

Архив RAV140934

Штамп 1: Материалы не подлежат открытой публикации до 07 октября 1996, ввиду возможного ущерба общественной нравственности. Дата: 07 октября 1946г.

Штамп 2: Разрешен ограниченный доступ. Дата: 08 октября 1996г.

Четвертый фигурант

(первый допрос)

Дело 3712W – 4.

Выписки из томов 1, 5 (из этических соображений допрос ведет следователь – женщина)

Следователь: Как вас зовут, когда родились?

Допрашиваемая: Грета Вильке, родилась 8 сентября 1932 года.

С. : Каким образом и когда вы попали в "Равенсбрюк"?

Д. : Арестовали нас с мамой 8 – го сентября 44 – го, как раз в мой день рождения. Помню, это пятница была, утро. Я еще в школу собиралась, а мама меня только поздравила и часики подарила. Еще до меня мама за социал – демократов всегда голосовала. Не просто голосовала, активисткой была, какой – то пост во всей Силезии занимала. Рассказывала, что, даже когда меня в животе носила, тоже на всякие сходки бегала, выборами занималась. Только как я родилась, перестала быть предательницей.

Мама думала, что ее преступное прошлое уже забыто давно, тем более мы квартиру сменили. Что у Фюрера более важные дела есть, чем за ней гоняться. Но местное гестапо вспомнило... "плачет". Мама им все говорила, что только она виновата перед Рейхом и Фюрером. Что дочка ни причем. А муж вообще пал смертью героя, защищая Родину от жидокоммунистов. Просила, чтобы меня в интернат для детей врагов Рейха отправили. Ну а ей отвечали, что я уже взрослая почти и идеологически испорченная, туда таких не берут. А это неправда, меня воспитывали всегда верной дочерью Фюрера. В Гитлерюгенд сразу даже приняли, без испытательного срока. И мама тоже давно исправилась. Осознала свои преступления и преданной духу национал – социализма стала. Я ведь очень поздняя дочь была, маме бы сейчас 55 было... "плачет"

С. : Успокойся, девочка, тут уж ничего не поделаешь. Дальше рассказывай.

Д. : Когда обыск у нас был, то все перерыли, предательскую литературу искали. Ничего не нашли, конечно. Ведь при мне в доме уже и не было ничего такого. Новсе равно арестовали. У них ордер уже с собой был. А перед тем, как в машину сажать, личный обыск был. И эти здоровенные мужчины стали меня с мамой ощупывать, оружие как будто хотели найти. По всему телу прошлись, и грудь, и попку, и ноги, и между ними. Затем даже юбку подняли и в панталоны заглянули, сначала сзади, а потом спереди. Помню, стыдно мне было страшно. Руки у них огромные, шершавые, противные такие, изо рта табачным перегаром несет. Стоялакрасная, как рак. Юбку даже сама должна была задранной держать, чтобы им удобнее осматривать было. Потом, в лагере, конечно, еще хуже. Но это, самое первое унижение, очень хорошо помню.

Как в гестапо привезли, совсем догола раздеться велели. Одежду просмотрели, во все мои места заглянули, в самые укромные – тоже. Но это хоть не так стыдно было – только женщины с нами занимались, мужчин не было.

Потом суд. Я так и не поняла, в чем виновата перед Рейхом и Фюрером. Но мне присудили два года лагеря, а маме – пять. Потом нас в крытый грузовик с решетками посадили, человек 20. Воровки и незарегистрированные падшие женщины в основном. Затем две иностранки. А одна совсем избитая была, ничего не говорила. Так что про нее ничего не знаю. Я самая младшая, а мама старше всех.

Везли целый день. Прямо в грузовике кормили – поили, а три раза по нужде останавливались. Нас из машины тогда выводили, а мы в линейку должны были присаживаться у охраны на глазах. А они на нас автоматы наставят и хохочут. Сравнивают, кто громче и у кого струя толще. Я, поэтому, первый раз от стыда даже не смогла сесть, еле до второй остановки дотерпела.

Когда в лагерь приехали, повели нас на осмотр. Это в самом центре, на плацу, где навес. Командовал какой – то оберштурмфюрер, потом – то я... ну... очень близко с ним познакомилась. Это господин Ланге, он всегда новых заключенных принимал. Офицеры его меж себя "Сисятником" называли, и не зря... Но это я все позже узнала... "плачет"

С. : Успокойся... Как проходил осмотр?

Д. : Поздний вечер уже был, или ночь даже. Но лагерь вообще хорошо освещался. А на плацу такие прожекторы, что светлее, чем днем. Под навесом еще скамеечка была, так на нее лучи со всех сторон направлены были, снизу даже. Сначала нам велели раздеться, совсем догола. Но это еще куда ни шло – в темноте было, да одеждой можно было прикрыться, да и вообще все вместе... А потом по списку по одной стали к себе под навес вызывать. Я – то в конце алфавита. Пока до меня очередь дошла, видела, как они женщин осматривают. И как понимала, что и я вот – вот там окажусь и то же самое делать должна буду, дрожь била. Осматривали не только лагерные.

Оберштурмфюрер Ланге пригласил туда и охранников, которые нас везли: "Посмотрите, если хотите, с кем вы ехали. А то, должно быть, в дороге поближе с ними так и не познакомились". Так что они тоже стояли и ухмылялись. Всего человек 6 – 7, должно быть. А еще там под навесом три девицы какие – то крутились. Тогда подумала, что падшие женщины должно быть. Это потому, что они почти совсем обнаженные были, да всем вокруг свои тайные женские места показывали. Их тоже все мужчины за эти места трогали. Но толком я тогда в темноте на них внимания не обратила. Не до того было. Это потом уже на их месте оказаться пришлось... такой же срамницей стать...

Предпоследней меня вызвали. До этого я в сторонке была, раздетая, конечно, ноодежду у груди держала. Зубы только стучат. А тут слышу: "Вильке Грета, подойти!" У меня сердце вздрогнуло. Зашла под навес. "Одежду – сюда! Руки по швам, ноги на ширине плеч!" Как оберштурмфюрер меня совсем голую увидел, то даже языком прищелкнул. Я ведь тогда очень красивой 12 – летней девочкой была, мама меня еще белокурой валькирией называла. Волосы пшеничные, густые, ниже талии. Глаза голубые, ресницы длинные. Не то, что сейчас... "плачет" Женские дела тогда у меня еще толком не начинались. Только в низу живота иногда болело. Но груди уже начали вырастать, хотя еще маленькие совсем были.

Когда я подошла, волосами они были закрыты совсем. Живот сверху тоже прикрыт.

Я надеялась, что может так и обойдется... хоть на самом деле и понимала, что не получится... Так и вышло: "Волосы на спину, руки за голову, грудь вперед!". Конечно, послушалась, хоть и стыдно было очень. Ты же освещена со всех сторон, а тебя, совсем обнаженную, мужчины рассматривают. А я даже не вижу их, меня прожекторы слепят.

Ну а дальше еще хуже. Я, когда видела, что это проделывают с другими женщинами, просто не представляла даже, как буду так унижаться. Велели на скамейку встать, спиной повернуться, нагнуться. Да еще самой попку себе раздвинуть. Чувствую тут, щупать меня стали. Не один кто – то, сразу несколько.

Спереди груди мяли, руку еще увидела – это один из тех, кто нас перевозил. А сзади, не знаю, сколько их было, во внутренностях моих копались. Командовали еще, чтоб пониже нагнулась, чтоб руками все пошире развела. Не знаю, как все это вытерпела, долго очень было, противно, стыдно...

Потом выпрямилась, к ним лицом встала. Оберштурмфюрер мне стеком грудипокачал и говорит что – то вроде: "Хороша! Верблюду на шарик с гвоздем, потом в 11 – й для меня". Я тогда не поняла, что это значит, только потом узнала...

Всех женщин, кроме меня, на три группы распределили: на хозяйственные работы всякие, на врачебные опыты и... "плачет" маму и еще двух женщин убивать повели. Но сначала – их всех на конфискацию... Я маму тогда последний раз видела и даже не знала этого... "плачет"

С. : Успокойся, вот водички попей. А что с тобой делали? Что за мячик с гвоздем?

Д. : Шарик, а не мячик... Меня оберштурмфюрер Ланге к себе в личные рабыни взял. А сначала в медицинский блок отправил, к Верблюду. Санитара там так звали. Верблюд этот велел мне до пояса раздеться и на стол положил, Потом уколы горячего парафина прямо в соски стал делать. Левый сосок в небольшой шарик превратил, а правый острым и длинным сделал. Вот, можете посмотреть "расстегивает блузку и показывает груди", видите, какая я теперь срамница, раздеться где угодно могу... .

Да, именно, что срамница... Меня в 11 – м бараке воспитывать так начали, куда после Верблюда отвели. Это барак для личных рабынь. В лагере у всех старших офицеров личные рабыни были. Их сами офицеры отбирали. Обычно самых красивых, молодых. Иногда – девочек, совсем маленьких, лет трех – пяти. Специальный штат из заключенных в этом бараке был – парикмахеры там, визажисты [специалисты по макияжу, косметике – пер. ] всякие. Модельеры были из Франции, из самых модных ателье, тоже заключенные.

Реквизированную одежду перешивали или новое что придумывали. Для меня вот какое платье выдумали: спереди форма гимназическая, обычная, самая скромная такая. Знаете, темная, с глухим воротником. А сзади совсем нет одежды, то есть совсем голая, и спина, и попа, и ноги. Только чулки черные с подвязками, туфельки черные, красивые очень. И поясок на талии, чтобы платье не упало. А спереди еще крючки были потайные, такие, что одним движением с меня или верхняя часть платья падала, или нижняя. Ну а белья, конечно, никакого. И еще одно платье у меня было, тоже гимназическое, только наоборот. Спина одета, а спереди светлая кисея. Совершенно прозрачная кисея, не только на просвет, в темноте даже.

Так не только я, все личные рабыни в какой – нибудь совершенно срамной одежде были. Например, на голое тело какая – нибудь совсем тоненькая короткая комбинация. Или сеть, типа рыболовной. Или еще что... Главное, чтобы тайные женские места в подробностях видны. На всех шелковые чулки были, чаще – темные. Красные, например, или черные. И туфли модельные. Лобок наголо брили или подбривали фигурно. Шерстку еще на нем красили, обычно соломенным или рыжим. Мне, правда, ничего делать не стали – у меня там и волосиков почти не было. Часто еще губной помадой подкрашивали соски и половые губы. А вот маленьких девочек – рабынь одевали в яркие детские платьица на голое тело.

По лагерю все мы так и ходили, даже если холодно или снег. Зато хорошо кормили. Не то, что остальных заключенных в лагере. А во время месячных отдыхать давали. Поэтому другие женщины нам завидовали, тоже пытались в рабыни пробиться. Только это редко получалось, если уж их не отобрали с самого начала, как меня. Вот только совсем маленьким девочкам в рабынях было плохо, они часто умирали. Крови много у них шло, когда офицеры их на себя насаживали.

Органы ведь у них были маленькие, коротенькие. Детишкам поэтому никто не завидовал...

Но это потом я все узнала. Сначала в 11 – м бараке, пока груди после операции заживали, пока платья мне шили, учиться стала. Я ведь тогда совсем не разбиралась, что у мужчины где, что со всем этим делать полагается. И собой возбуждать тоже не умела. Там четыре курса было: французская любовь [минет – пер. ], жим, расширение и танец. Еще две девочки со мной тоже учились. Занятия вели другие рабыни, как и мы молодые, но уже опытные. Вначале объяснили, что если плохо выучимся и хозяин будет недоволен, в рабынях нам не ходить.

Сразу или в газовую камеру, или в медицинский блок отведут. Потом показали картинку, что такое мужской член и за какие места его лучше трогать. Потом велели искусственный резиновый член сосать и ругались еще, что неправильно делаем. Я у них все пыталась выяснить, как же так? Ну ладно, пусть мы виноваты перед Рейхом и Фюрером, но это – то причем? Даже если наказывать нас, не таквсе – таки, не мужскими же членами... А они смеются только, не отвечают. Сама долго над этим думала. Потом поняла, что если мы услуживаем офицерам, а они довольны, в результате повышается боеготовность наших войск. Ведь те, кого мы обслужили, знают, за что они будут сражаться с врагами. Как поняла это, усерднее учиться стала, а затем и сама новеньким все объясняла. И они тоже понимали...

Потом специально для нас паренька одного привели. Темненький такой мальчишка, симпатичный, на 2 – 3 года меня старше. Иностранец какой – то, только несколько слов и понимал, команды в основном. По имени что – то вроде Джутси, даже толком сказать не может, из какой он страны. И "К" на груди, хотя какой из него военный преступник, ума не приложу [нашивкой "К" помечались осужденные за военные преступления – пер. ]. Мы на эту "К" показываем, спрашиваем у него, а он только что – то лопочет по – своему.

У него я мужской орган первый раз живьем вблизи увидела. Оказалось, ничего страшного. Но на картинку, которую нам показывали, совсем не похоже. Там схема все – таки, а тут – живой, шевелится даже. Только смешно, когда он за одну минутку размеры в несколько раз увеличивает. Тогда, если кожицу сверху оттянуть, такой красненький грибок появляется. Очень симпатичный. А посередине дырочка, нам подмигивает. И еще интересно, на картинке этого не было, что у него не треугольник, как у нас. Просто волосы там темные, а фигуры никакой нет. Зато ниже много чего есть!

Мальчик этот сначала нас смущался, руками все прикрывался. Нам тоже было стыдно до его члена дотрагиваться. Пришлось себя преодолеть. А у двух учительниц – никакого стеснения. Паренька на спину положили, руки его убрали, чтобы не загораживался. Стали показывать, где там мошонка, где яйца, где головка с уздечкой, как крайняя плоть сдвигается. Он лежит весь красный, а мыосматриваем и щупаем. В конце концов, парень задергался и из него струя ударила прямо вверх. Чуть до потолка не достала.

Потом от стыда его вылечили. На брючках вырез такой круглый сделали, чтобы его мужские дела всегда голые были. Смешно было смотреть, как он ходит. Видно, что у него все там болтается из стороны в сторону. Да и то, что болтается, тоже смешное такое, на наше непохожее. Выписивать его тоже интересно было, мы все вместе с ним в туалет ходили. За мягкий членик двумя пальцами держишься и направляешь струйку куда нужно. Подушечкой чувствуешь, как там по каналу под кожицей письки текут. Он не возражал, после этого выреза перестал нас стесняться. Мы его тоже. Он вообще совсем свой стал, как будто подружка. При нем мы делали, что хотели. Даже голыми быть потом совсем не стеснялись.

Наоборот, пытались показать ему, вроде как случайно, какое – нибудь свое место запретное. Или дотронуться до него, грудью, например. Это мы срамницами начинали уже становиться, а он – еще нет. Он так смешно краснел тогда, и членсразу вырастал, тоже смешно. Если честно, мы все в него влюбились немного. Еще нам учительницы объяснили, что во французской любви главное – вначале язычком всюду провести. Особенно по уздечке и отверстию. Потом на всю длину взять в рот. И не столько сосать, как глотать, чтобы уже горлом головку сжимать. Так что мы на Джутси тренировались этому глотанию. А ему еще после первого раза очень понравилось, он сам в нас членом тыкался. Подходит, в щекуим упирается и пальцем показывает, возьми, мол, в рот. Мы тогда с ним баловались, как хотели, ему тоже нравилось. Между собой ласково еще"петушком" его палочку называли.

Этого петушка мы и просто рассматривали, кожицу там поднимали, болтали им из стороны в сторону. А когда лизали, или отсасывали, или попкой на него садились... Отверстия там уже большие у нас стали, разработанные, это я еще расскажу. Так что на спину его клали, себе в попку член засовывали и скакали на нем, сколько хотели. Если лицом к нему скакали, еще писька наша при этом видна была. Джутси во все глаза на нее смотрел. Когда он кончал и в попку струю свою пускал, очень приятно было. Ему, по – моему, тоже приятно... А потом мальчик устал, ведь мы его не меньше 6 – 7 раз в день доили. За неделю, что я там была, весь осунулся, почернел даже и спать все время хотел.

Еще нам по французской любви объяснили. Что придется этим заниматься не только наедине, при других заключенных – тоже. Себя можно всем показывать сколько угодно, а вот член хозяина – ни в коем случае. Тогда сразу жестоко наказана будешь. Я даже фразу учительницы про это помню: "Обнажение мужского полового органа перед не предназначенными для этого заключенными является унижением достоинства офицера СС". Потом сама ученицам другим про это говорила... А вот с уроком жима трудно было.

Ведь тут задача какая – чтобы в такт мужчине попасть. Он в тебя заходит – расслаблять письку, выходит – сжимать. А мы ведь все девственницы, туда не залезешь. Но учительницы наши тут придумали. Правда, не они первые, их тоже так учили. Они нам в попке пальцем двигали, а мы его сжимали, мускулы – то там внизу одни и те же. Но я с этим хорошо справлялась. Потом еще как пригодилось! Тем более, мне раньше, чем соученицам, расширение сделали. Это такую надувную штуку в попку вставляют и с каждым днем все больше делают. Вынимать можно только раз в день, если по большому в туалет. Или во время занятий. А так все время эта штука в тебе. И когда спишь, и когда ходишь. Мешает очень и натирает, но зато отверстие сзади быстро увеличивается.

Нам объяснили, это для того, чтобы хозяину было легко и туда тоже. По жиму мы тоже с Джутси тренировались. В попку, конечно, я об этом уже говорила. А однажды с ним было, что он мне больно в попке сделал. Вернее, не больно, а так, неприятно немного. Должно быть, глубоко у него получилось. Я вэтот день еще по большому не ходила и он какашку мою внутрь сдвинул. Так я даже и не хотела, а так его попкой сжала, что он заорал. Даже испугалась, что сломала ему член. Но оказалось, ничего страшного. Там кости на самом деле нети он, поэтому, не ломается...

Ну, а уроки танца, это самое приятное было, хотя и срамное тоже. Надо было, чтобы все движения стали ритмичными. Чтобы медленно красиво раздеваться уметь, ноги красиво поднимать. Нагибаться, чтобы все показывать, но так, невзначай как будто. Чтобы видны были все складочки хорошо, но чтобы казалось, что стесняешься. А тут и казаться нечему, нам и на самом деле стыдно было все этопроделывать, даже между собой. Но ведь перед мужчинами надо будет, мы это понимали... Так что, видите, каких срамниц из нас сделали... "плачет"

С. : Успокойся, девочка, попей еще водички. Ты вовсе не срамница. Просто испытания такие перенесла... Рассказывай дальше.

Д. : Где – то неделю эта учеба продолжалась. Но как – то вечером меня накрасили, причесали, между ногами ярко – красной помадой губы пририсовали. Как будто на лице, только не поперек, а вдоль, прямо по разрезу моему. А потом за мной зашел сам Хозяин – оберштурмфюрер Ланге – и повел с собой. Я как раз в первом платье была одета, без спины которое.

Иду я по лагерю и стыдно безумно – попасовсем голая, а под ней чулки черные. Как падшая женщина одета. И все вслед оборачиваются, а оберштурмфюрер еще по попке шлепает иногда. Привел он меня на ужин. Там человек пять офицеров было, несколько личных рабынь и "подушки". Я тогда в первый раз "подушки" увидела. Сначала даже не поняла, что это такое, подумала, что подсвечники странные такие. В комнате темновато было. Потом только разглядела, что это живые подсвечники. Из голых женских обрубков, прислоненных вниз головой к стенам. А там, где ноги должны начинаться, у них огромная женская писька, во все туловище. Туда вставлены три свечи горящие. Даже сперва не сообразила, куда три можно вставить, две – то понятно... А средняя свеча, потоньше, это потом увидела, вставлена в ту дырочку, откуда писяешь...

Лица у "подушек" багровые, кровь прилила, груди к голове отвисают. По раскрытой письке и даже животу горячий парафин со свечей льется. Но им хоть ибольно наверняка, молчат и не шелохнутся. А поняла я, что это женщины, потому что у одной "подушки" писька обычная была. Не развернутая на туловище, а вся заросшая густыми черными волосами. Это еще страшнее было, ведь она больше, чем другие, на нормального человека похожа была. Но это я потом рассмотрела, а вначале со мной занялись.

Хозяин, как меня ввел, говорит: "Это моя новая рабыня. Нравится?" – и меня кругом поворачивает, чтобы на попку мою все посмотрели. Кто – то из офицеров меня за нее потрепал и его спрашивает: "А с сиськами учудил чего?". Он: "Конечно!" – и верхние крючки мне на платье расстегивает. Я уж руками прикрываться не смею, конечно. А они, как соски мои увидели, смеяться сразу:

"Да, ты по сиськам специалист". Другой тоже спрашивает: "Целка?". Оберштурмфюрер тогда с меня и юбку скидывает, на стол показывает. Говорит, покажи, мол, что тебя в 11 – м бараке не испортили. Это хорошо, что он про учебу напомнил. Перед чужими мужчинами обнаженной – то стоять стыдно ужасно. И у меня все из головы вылетело. Так что в руки себя беру. Про то, что совсем голая, забыть стараюсь.

Легкими такими танцевальными движениями к столу подхожу, спиной на него ложусь. Потом медленно – медленно ноги наверх и красиво их в стороны раздвигаю.

Они смеются: "Научилась!" – и по мне всюду руками шарить... А Хозяин первый между ног нагибается, смотрит там и улыбается: "Все нормально. Не порванная. Убедитесь, господа". Ну как они все по очереди подходить и у меня там копаться стали, мне опять ужасно стыдно стало. Чувствую, покраснела сильно, но не двигаюсь, ноги не свожу. Все в той же срамной позе лежу.

Вот тогда при всех Хозяин меня в первый раз и взял. У них вообще это было принято – если девственница, первый раз при всех. Мне на живот ширмочку небольшую поставили, чтобы член оберштурмфюрера никто не видел. Я тогда тоже не увидела, потом рассмотрела, уже в его комнате. Поманил Хозяин пальцем своюличную рабыню и на пол перед столом усадил, чтобы ему помогала. Я с ней потомпознакомилась, Мария ее звали. Так что за ширмочкой только ее руки, моя писька и его член, а ниже – голова Марии. А все мое тело, да и оберштурмфюрер выше пояса тоже – на виду у всех.

Как он встал, я замерла вся. Думаю, сейчас начнет... Но чувствую, там, за ширмой, меня касаются только руки Марии, и то случайно. Потом поняла, что она член Хозяина возбуждала, жестким делала. Сам оберштурмфюрер в это время моими грудями занялся. Правый сосок, острый, он двумя пальцами ухватил и начал покручивать. А на левый – круглый, надавливать сверху стал, чтобы он в лепешку превратился и через него ребра прощупывались. Это минуты две длилось. Затем пальцы Марии меня там внизу раздвинули и стали чем – то твердым потирать. Тут Хозяин меня за груди сжал и резко вперед дернулся. Я от острой боли вскрикнула, а офицеры вокруг зааплодировали.

Ну а мне, хоть и больно было, но понимала, что Хозяину еще с самого первого раза должна понравиться. Так что все уроки жима вспомнила сразу. И когда член в меня вдвигался, расслаблялась вся. А когда вылезал, сжималась внутри, вроде как не хочу его выпускать из себя. Но больно было очень. Не только от того, что девственницей перестала быть. У меня там внутри размеры были не такие все – таки, как у взрослой женщины. Так что он, когда в меня входил, на что – то в глубине очень больно нажимал.

Но я все равно себя пересиливала и делала жим, как полагается. Еще было очень стыдно, потому что все вокруг на меня в это самое время смотрели. Особенно на лицо, как я губу от боли закусываю, как глаза прикрываю. И по всему телу руками своими по – прежнему шарили. Наконец, оберштурмфюрер задергался, совсем крепко меня за груди схватил и еще глубже там оказался. Я почувствовала, как он внутри впрыскивает. Никакого удовольствия, конечно, в тот раз не испытала. Наоборот, только облегчение, что испытание, наконец, закончилось.

Потом Мария его там за ширмой облизала и застегнула. Я это не видела, но знаю – потом сама то же самое с его новыми рабынями делать должна была. Ширмочку убрали, но мне велели оставаться в той же позе. Ну... чтобы все могли посмотреть, что теперь у меня между ногами нового. Это на органы офицеров нельзя было чужим смотреть. А у женщин в лагере никаких потайных мест как бы и не было. Так что опять по очереди полезли на меня любоваться. Я тут чувствую, как у меня оттуда очень много вытекает и прямо по попке льется. И стыдно все это показывать, и сама себе противна.

Офицеры оберштурмфюрера поздравляют и с новым приобретением, и с успешным завершением. Спрашивают, как я там, внутри. А он им меня хвалит, что щелка узкая и сжималась отлично. Первый раз, мол, ему с целкой так здорово было. Мне это приятно слышать, конечно. Хоть и лежу перед всеми голая и в позе совершенно срамной. Они ему тогда: "Не уступишь?". "Потом", – улыбается, довольный такой. Кстати, так позже и вышло, все офицеры, должно быть, меня попробовали. Ну а тут меня со стола отпустили, встать перед ними велели и ноги раздвинуть. По ним течет, много так, чулки даже испачкались, стыдно. Марии тогда велели меня подлизать, а они смотрят... Так весь вечер голышом лицом к ним и простояла.

Вот такое срамное у меня первое знакомство с Хозяином было. Может быть, на сегодня хватит? Я устала очень.

С. : Хорошо, иди спать. До свидания.