Стенограммы допросов. Часть 8

Опись 4689439/960 – g

Архив RAV140934

Штамп 1: Материалы не подлежат открытой публикации до 07 октября 1996, ввиду возможного ущерба общественной нравственности. Дата: 07 октября 1946г.

Штамп 2: Разрешен ограниченный доступ. Дата: 08 октября 1996г.

Пятый фигурант

(второй допрос)

Дело D – 10.

Выписки из томов 7 – 9 (использованы выдержки из дела Q – 12)

Следователь: Господин Дюфле, на прошлом допросе вы рассказали о подборе "персонала" и его "предъявлении" вашим кураторам. А кроме этого в чем еще были отличия от гаврского борделя?

Допрашиваемый: В чем еще отличия были? Да во всем. Я же говорил, в Гавре вольные были. Чуть что не так сделал ей или сказал только – "видела я в гробу твой дом свиданий". Или если клиент чего – нибудь особенного захочет – или за дополнительную плату, или вышибала его выкидывает. А тут наоборот все. Персонал бесправный совершенно. Жаловаться не только на клиентов нельзя, но даже на режим работы – если слишком много в день посетителей. Бывало же иногда по полтора десятка на каждую.

Даже жалко девочек становилось, особенно если такие клиенты были, что больно любили делать. То кусали их во все места, особенно в шею и груди. То пороли, особенно по промежности, а она при этом сама должна была ноги раскрытые придерживать. Меня обязали в каждом номере хлысты держать, для порки. Некоторые клиенты любили булавки в персонал втыкать, в груди и половые губы особенно. После таких посетителей девушка несколько дней в себя приходила и раны залечивала. На других тогда большая нагрузка ложилась, еле справлялись.

А хуже всего, если знакомые оказывались. Правда, слава Богу, это только один раз было. У меня в персонале одна девочка лет n – ти была. Сама из Фюрстенберга. В лагерь попала по заявлению высокопоставленных родителей одного подонка. Еще раньше она мне про него рассказывала. Со мной вообще весь персонал своими заботами делился, плакали мне в жилетку, я у них вроде отца был. Даже обращались ко мне не "господин Дюфле", а по имени просто – "месье Жан". Между собой даже "папочкой" называли, потому что любили они все меня.

Да, так с этим подонком у нее вот какая история была. Возвращалась она из школы, навстречу он с двумя приятелями, щенки все прыщавые, года только на 3 – 4 старше моей девочки. В подворотню ее затащили, изнасиловать пытались, раздели уж почти.

Чудом она от них вырвалась и полуголая, в одежде порванной на полицейского сразу наткнулась. Тот ее, конечно, в участок. Ну протокол, все как полагается.

Суд должен был быть, но родители этого подонка дело замяли, а мальчишек всех на офицерские курсы спровадили. Но мало того, решили девочке моей отомстить. Заявили, что она в школе против Фюрера агитировала, листовки какие – то подбросили. Так что не эти подонки в лагерь загремели, а она. Из лагеря, помню, к себе я сразу же ее выбрал. Девочка красивая была, как на картинке, и выпуклости нужные все уже сформировались. Талия тонкая совсем, а бюст такой, что чуть ее не перевешивает, она при ходьбе даже спину назад немного отклоняла. Ну вот, а тем временем эти щенки лейтенантами стали. Отпустили их на недельку домой и все втроем решили они это дело отметить в моем доме свиданий.

Девочка моя, как их увидела, побледнела вся, руки – ноги задрожали. Она сразу поняла, что ей сегодня придется не кого – нибудь, а своих бывших мучителей обслуживать. Представляете, как это морально ей тяжело было, ведь раньше она себя выше их считала. А сейчас рабыней бесправной должна стать. Не чьей – нибудь рабыней, это уж для нее нормально стало, а именно их. Выполнять все, что они пожелают. Эти прыщавые юнцы тоже сразу на нее уставились, потом переглянулисьи к ней сразу, больше ни на кого не смотрели. "Нас будешь обслуживать?" – спрашивают. Она: "Буду", – а у самой зубы стучат. "И все сделаешь, что ни прикажем?" – ухмыляются и по груди ее шарят. А она ответить даже не может, только кивает в ответ.

За стол вчетвером сели. Ей наливают, за дружбу предлагают выпить, девочка моя через силу улыбается, но глотает. И после каждого тоста пощечину ей влепляют, то один, то другой, говорят ей что – то. Ну а она, вижу, через слезы каждый раз руку должна целовать, которая ее только что ударила. Потом верхние пуговицы на блузке ей велели расстегнуть, чтоб груди видно было, и с ними играть стали.

Один подонок ей сосок выкручивает, даже издали заметно, что изо всей силы, а другой по соседней груди бьет. Рюмку при этом пролили, так заставили ее обе груди из платья вынуть и ими лужу со стола вытирать.

Затем по очереди танцевать с ней стали. Каждый изо всех сил изощряется, как бы еще свою власть над бедняжкой показать, унизить побольней. Первый ей юбку сзади поднял, в штанишки обеими руками залез, за ягодицы схватился, прижал, об себя трет. Так и ведет ее в танце. Панталончики на ней кружевные, прозрачные, так что видно, как он ее там щипает и по всей попке шарит. Второй ей спереди под юбку залез. Что он там, в ее промежности делал, не заметно было, но она раз пять от боли дернулась, даже губки закусила.

А третий так церемонно ее натанец пригласил, как будто у нее выбор был и она отказаться могла. Но на этомего галантность кончилась. Велел ей над столом нагнуться, юбку при всех задрал, штанишки приспустил. И сразу вилку ей прямо в попку воткнул. Зубцами наружу, правда. Потом одной рукой ее за груди схватил, другой – за лобок итак вальсировать с ней стал. А платье сзади вилкой приподнято и ноги в черных чулках до самого верха видны, и подвязки, конечно, и панталоны. Да вилка танцевать мешает. Он еще время от времени руку с грудей убирает и этой вилкой шевелит, поглубже засовывает. Эти подонки за столом смеются. Весело им, что могут так изгаляться над бывшей недотрогой.

Потом в номер все втроем с ней пошли. Ее идти так и заставили, полураздетую, с вывалившимися грудями, приспущенными панталонами и вилкой в попке. Да на эту вилку еще селедочный хвост со стола нацепили. Хвост при ходьбе шевелится, а они ей: "Русалочка ты наша ненаглядная". Вид был похабный донельзя. А в номере все вместе ее насиловали. Я не случайно говорю "насиловали", именно насиловали, а не любовью вчетвером занимались; уж кто – кто, а я в этом разбираюсь, разницу понимаю. Сначала велели панталоны снять, в кресло перед ними усесться. А ноги на подлокотники раскинуть, чтоб все у них перед глазами было. И вилку там во все стороны шевелить стали.

После этого стриптиз ей велели устроить, но не до конца. Оставили на ней чулки с туфлями, бюстгальтер на одном плече, ну и эту вилку, конечно. В таком виде танцевать вокруг них велели. Потом на кровать положили, ноги к шее приказали поднять и держать так, да пороть стали. В основном по груди и промежности.

Затем дали веревку и велели, чтоб она сама себе грудь до синевы перетянула. Эту грудь в качестве боксерской груши использовать стали. Один по ней кулаком пытается попасть, а другой за веревку дергает, чтобы тот промахнулся. Как надоело, приказали еще встать перед ними, ноги расставить, и спичкой волосикина лобке палили.

Ну а затем уже насиловать стали. Для начала через влагалище все трое прошлись. При этом ее раком ставили, глаза завязывали и угадывать велели, кто сейчас ее обрабатывает; не угадывала – соски ей спичкой поджаривали. Тем более удобно это было делать, что груди низко отвисали. Вслед за этим в попку ее насиловали, в рот. Потом она должна была сразу во все три отверстия принимать, а ее все время хлыстом охаживали. Как у кого из этой троицы пенис опускаться начинал, ей за это волосы в подмышках поджигали. А член приказывали сосать получше, да в задницах их язычком ковыряться. Будто она виновата, что у кого из них стоит плохо.

А затем самую мерзость придумали. Девочка моя вся потом изревелась, об этом рассказывая. И больно, говорит, было, а главное – унижение такое, что не знала, куда себя девать. Велели, чтобы она им всем говорила, какая она шлюха всеми затраханная, и что с рождения была шлюхой, и будет всегда. А в доказательство приказали онанизмом перед ними заниматься. Да не как – нибудь по – простому, как девочки обычно мастурбируют. Надо было сесть влагалищем на ступню одного из них, вернее, на пальцы ступни. А потом по команде "вверх – вниз, вверх – вниз" приседать на этих пальцах, вводить их в себя. Так дотех пор, пока они не увидят, что оргазм у нее начался. Как они ей сказали, чего хотят, девочка решилась даже упрашивать, что, мол, не надо. Хоть и понимала, что бесполезно, еще хуже будет.

Так и вышло. На ее мольбы все они только ладонями со всей силы по грудям обожженным били. Так что все равно мастурбировать на ноге пришлось. Но сначала никак не получалось. Никакого возбуждения, говорит, от этого не выходило, наоборот даже. Решила тогда их обмануть, дышать громко стала, постанывать, глаза закатила. Так он пальцами ноги вранье почувствовал. Пошевелил ими внутри, а там сухо, и почувствовал. Ей тогда зажженную спичку прямо к клитору поднесли и опять на ту же ступню посадили. Пока на самом деле не кончила.

Оргазм бурный у нее был, тряслась так, что чуть не упала. А из влагалища – водопад прямо. Остальным подонкам это понравилось и ей велели кончить на ноге у каждого. Потом еще рот ей велели открыть пошире, мочиться туда стали, а она пить должна была.

Так часа три – четыре они с ней занимались. А напоследок, хоть и без сил она уже была, велели грязные пальцы на ногах им лизать. Ползать вокруг, прощения за строптивость просить. И еще благодарить за доставленное удовольствие. Так чтопокуражились они на славу.

Что в номере было, это она мне потом все в жилетку выплакала. Я, может быть, последовательность и перепутал, а может чего и забыл уже. Но то, что рассказал, все с ней делали. Она чуть руки на себя из – за этих подонков не наложила. Не столько от того, что они с ней делали, сколько от унижения. Еле отговорил, хотя, может быть, и зря – все равно ей уже недолго оставалось. Дня три, кажется, не больше. А так бы хоть сама...

С. : А мать с дочкой, про которых вы еще на прошлом допросе рассказывали? Что с ними было?

Д. : Что с матерью и дочкой было? Да все очень просто было, в паре работали. И предъявление вместе проходили. Сначала друг другу панталоны на колени спускали. Затем мать дочке ноги держала, когда девственную плеву надо было продемонстрировать. И как мастурбировать, клитор там тереть, тоже мать ей привсех в подробностях показала. Потом дочка акробатикой своей занялась, мы с ней заранее договорились. На руки встала, ноги в шпагат и так ко всем подходила.

Около каждого ноги еще шире делала, чтоб лучше видно было, что там у нее между ними. Так что кураторы этой парочкой довольны оказались. Когда в номера повели, тот, кто их выбрал, больше ни на одну не прельстился. Даже спор у них был, кто их с собой возьмет.

Потом тоже вдвоем клиентов обслуживали, очень слаженно работали. Особенно офицерам нравилось, когда мать перед ними девочку свою раздевает. Затем все ее интимные места показывает, нахваливает, в нужную позу кладет и пенис сама ей во влагалище засовывает. Или, например, мать на клиенте скачет, а дочка над его лицом приседает и свою промежность подставляет. Или еще, посетитель с девочкой любовью занимается, а мать при этом его член рукой ласкает и задний проход вылизывает. Ну и опять таки, акробатика – девочка же прямо гуттаперчевая была. Она на спину ложилась и так складывалась, что промежностью себе в нос упиралась; клиент ее долбит, мошонка прямо ей в рот свисает, а онаяйца лижет.

Я столько комплиментов по их поводу наслушался! Поэтому в дальнейшем из лагеря не меньше двух – трех пар таких набирал. Не только мать с дочкой, иногда двух сестер – молоденькую девственницу и постарше, лет 18 – ти, например. Еще всегда спрашивал, не занимался ли кто акробатикой, таких тоже предпочитал.

С. : Из каких соображений в вашем борделе был установлен 3 – недельный срок?

Д. : Из – за чего 3 – недельный срок? Ох, это вы меня о самом неприятном спрашиваете. Но понимаете, ведь это не я такой срок ввел. По мне, так я бы с каждым таким персоналом хоть всю жизнь работал. Они же все мне просто как дочки родные были. Все прошлое их знал, все горести, все болячки. Про все грубости от клиентов они со мной делились, я их утешал. Даже когда спал с ними, любовью занимался, то не то, что не приказывал, наоборот. Они все сами в мою постель просились. Да еще обижались, что в эту ночь не ее выбрал. Плакали из – за этого, ревновали меня друг к другу. Приходилось порой сразу двух – трех брать, хоть и сил у меня на стольких не было. Так что расставаться с ними каждый раз было очень жалко. И в лагере при наборе нового персонала врать про срок было неприятно. Вернее, не врать, а недоговаривать, что это только на три недели. Но ведь не я этот чертов срок придумал, сам приказам подчиняться должен был, вроде девочек моих.

Так вы спрашиваете, из каких соображений? Тут вот что кураторы имели в виду. Во – первых, опасность венерических заболеваний. Хоть при поступлении весь персонал чистенький был, да и врач через день всех осматривал. Все равно народу через них много проходило, могли и подцепить от кого – нибудь.

Во – вторых, персонал изнашивался быстро. В основном, от извращенцев всяких. Вот я же, например, рассказывал вам, как девочку из Фюрстенберга трое подонков насиловали. Так знаете, какая она после них была? Волосики на лобке и в подмышках сожжены полностью, все красное там, не дотронуться. А клитор, половые губы, соски – сплошной ожог, волдыри всюду. Да еще вся промежность, бедра – в рубцах от хлыста. Как вы думаете, после этого на прием клиентов можно ее ставить? Ее же месяц, как минимум, лечить надо было. И так ведь не она одна. Так что численность работоспособного персонала день ото дня уменьшалась. Ну а третья официальная причина – чтоб беременностей не было. Но это уже так, ерунда. Если бы только беременность, и 3 – месячный срок можно было сделать, или аборты, например.

С. : И вы сами убивали своих девочек?

Д. : Я сам... Что??? Да вы что! Да своих девочек, с которыми сроднился! Как вы могли такое подумать?! Один раз заставили меня при этом расстреле присутствовать, так я потом неделю спать не мог. Я им тогда заявил, что если еще хоть раз туда вытащат, то работать больше не смогу. Отстали тогда.

С. : Как это происходило?

Д. : Как происходило? Да очень просто. Три недели кончались и персоналу объявлялось, что их в другой дом свиданий переводят, в другом городе. Одежду всю, обувь, белье там, чулки – они снимали, следующий персонал уже этим пользовался. А им говорилось, что на новом месте выдадут. Так что босиком оставались и в одних коротеньких комбинациях. Со мной прощались, плакали все, за доброту благодарили. У меня от этого тоже глаза на мокром месте делались, тем более знал, что потом будет. А было то, что сажали их на грузовик. Сажали не наши солдаты, расстрельная команда из гестапо городского. Наша – то охрана привычная уже была, а у этих от такого зрелища глаза разгорались, пуще некуда.

Еще бы, не каждый день такие расстрельные клиенты – все молоденькие, красивые, да полуголые. Тем более, не только сверху через разрез обе груди с сосками видны были. Когда через борт они персонал мой подсаживали, то комбинации так задирались, что девочек до пояса можно было разглядеть. Естественно, щупали их всюду при посадке, даже во влагалище забирались, но невзначай как бы. Офицер из команды за ними следил, лишних вольностей не позволял. Ну а самим – то девочкам все равно, конечно, было – на работе их еще не так трогали.

Что потом было, я только про один раз знаю, когда с ними поехать заставили. Но думаю, что каждый раз примерно одно и то же. Впервые девочки насторожились, когда лопаты в грузовике увидели, но решили, что просто попутный груз. Когда в лесу остановились и им всем выйти велели, тоже ничего особенного. Подумали, что солдатики новые с ними любовью хотят заняться. Тем более, что те опять их лапать начали и под комбинашку заглядывать. А вот когда лопаты приказали взять и босиком яму копать, а солдаты их окружили, автоматы наставили, то все поняли. "Месье Жан, – закричали, – помогите!" А я что могу поделать? Сам стою, смотрю на них, по щекам слезы катятся.

Как яму глубокую вырыли, встать перед ней приказали и раздеться совсем. У солдат глаза еще пуще разгорелись. А мне велели к ним подойти и комбинации для следующего персонала собрать. Только подошел, они ко мне на шею бросились, обнимать стали, плакать, упрашивать, чтоб в живых оставил. Ну а мне и утешитьих нечем, молчу, реву сам только, как белуга. И оторваться от них не в силах, офицер меня еле оттащил.

Когда расстреливать их стали, я, конечно, только на девочек моих бедных в последний раз через слезы смотрю. Как они, лапушки мои, по одной в яму падают. А потом к солдатам обернулся. Те, мерзавцы, ухмыляются, багровые от возбуждения стоят и чуть не половина, по – моему, от такого зрелища кончила. Вот так мой персонал свой срок и завершал...

Ну вот, я вам вроде на все вопросы подробно ответил, ничего не скрывал. Теперь скажите, я виноват в чем – то, меня судить будут?

С. : Это не я буду решать.

Д. : Не вы будете решать? Ну а вы – то как считаете?

С. : Не знаю.